Вот

Почтенный читатель, ежели ты полагаешь, что «вот» — лишь частица ничтожная, в словарях на задворках ютящаяся, то спешу тебя разуверить. «Вот» — это не просто слово, это целый мир.

В некотором царстве, в некотором государстве — жил-был чиновник. Был он мастак административного восторга, но имел одну слабость: речей длинных не любил.

— Зачем, — говорил он, — просвещение разводить, когда можно одним коротким манером в трепет привести?—

И придумал он универсальный инструмент управления «Вот!».

Бывало, придут к нему мужики — лица серые, бороды в крошках, в глазах вековая скорбь.

— Ваше превосходительство, — гудят, — пашня не родит, подати душат…—

А он выйдет на крыльцо, поправит начищенный мундир, наберёт в грудь воздуха, да как гаркнет, тыча пальцем в пространство:

— Вот!…—

И сразу в воздухе такая строгость образуется, что мужики немеют. Один затылок чешет, другой крестится. Понимают: раз сказано «вот», значит, высшее соображение имеется. Значит, голод ихний — не просто так, а в рамках «вот». И расходятся, довольные тем, что приобщились к тайне управления.

Приведут к нему либерала-мечтателя, который в газетёнках вычитал, будто прогресс — это когда сапоги не жмут.

— Помилуйте, — лепечет, — я же за законность…—

А начальник ему под нос кулак, в узел завязанный, выставит и ласково так шепнёт:

— Вот, голубчик, тебе институты.—

И в этом «вот» и звон кандальный, и свист ветра в сибирских просторах, и безмолвие кладбищенское. Мечтатель тут же осознавал, что институты — вещь привозная, а «вот» — наше, исконное, чернозёмное.

«Вот» у нас и логика, и провиант, и конституция.

Ежели реформы не задались — «Вот...».

Ежели казна раскрадена — «Вот!».

Ежели народ недоволен — «Вот...».

Оно как забор: и опереться можно, и надпись неприличную сделать, и запереть за ним кого надобно.

«Вот» — это точка, в которой мысль, не успев родиться, счастливо засыпает в объятиях в

ысшего чиновничества.