Вовка- центровой

Стюардесса была очень красива, когда она наклонилась к Федору Ивановичу, он даже сглотнул, увидев в небольшом вырезе форменного платья молочно-белые полушария с розоватыми ореолами сосков. Она заметила его взгляд, но не улыбнулась, как бывало еще лет десять назад,равнодушно посмотрела и молча поставила маленький поднос на откидной столик.

Челенков печально вздохнул.

-Да, старость не радость, как никак седьмой десяток. Эх! Если бы не команда, давно сидел бы я на бережку и ловил карасей, - подумал он.

Он посмотрел по сторонам, ребята, утомленные последним матчем, почти все спали, не собираясь перекусывать, только Серега Андреев запасной вратарь команды, что-то говорил стоявшей около него стюардессе, которая улыбалась ему во все тридцать два белейших зуба.

Мерно гудели моторы Боинга, до Москвы, оставалось еще около часа полета, и Челенков выпив бокал лимонада, откинулся на спинку кресла и задремал.

От дремы его оторвал неожиданно заговоривший динамик.

-Уважаемые дамы и господа, командир корабля предупреждает вас о входе в зону повышенной турбулентности, просим пристегнуть ремни и выполнять все указания стюардессы.

Вокруг зашушукались, пассажиры зашевелились, застегивая ремни.

В иллюминаторе резко потемнело, и затем темноту разрезал удар молнии.

-Вот гадство, - подумал Челенков, -попали в грозовой фронт.

Летая на самолетах уже неизвестное количество раз, он видел и не такое, поэтому, пристегнувшись, собирался вновь задремать. Неожиданно над ним послышался треск, он поднял голову и увидел, как огненный столб надвигается на него, и пришла темнота.

Когда в салоне раздался треск, все непроизвольно повернули головы в ту сторону и увидели, как толстая извивающаяся молния проходит через замершего пассажира. В воздухе резко запахло озоном и паленым волосом, а подбежавшая к нему стюардесса коротко вскрикнула и упала без чувств, увидев черное выжженное отверстие в голове пожилого пассажира.

Вначале появился сумрачный свет и голоса, что-тоневнятно бубнящие, потом уже вполне понятные, как будто несколько мальчишек переговаривались рядом с ним.

-Ну, че пацаны делать будем? Вовку то, похоже, молния убила, вон лежит и не шевелится, все, нам хана, надо взрослых звать, ох огребем мы на свою жопу,- сказал срывающийся мальчишеский голос.

-Да погоди ты поносом срать, - вступил в разговор второй,- ты смотри он же дышит, видишь, грудь и живот поднимаются.

-Точно мужики! - раздался третий радостный голос, - живой Вовка! Ему надо, эта, как его, искусственное дыхание сделать.

-Ты чо Мишка, с горы упал, какое на хер дыхание, он живой! Вишь дышит!

-Ну и что это не помешает,- не унимался Мишка.

-Ну не помешает, так и делай,- был ответ его собеседников.

-Так я, эта, не умею,- сообщил Мишка.

В это время Федор Иванович, наконец, почувствовал, что у него имеются руки и ноги, которые казалось, сейчас отпадут от боли, он зашевелился, и его голову пронзила такая боль , что он на долю секунды вновь потерял сознание.

Через какое-то время он опять пришел в себя, судорожно закашлял, затем, ерзая ногами по земле, встал сначала на четвереньки, потом выпрямился и огляделся вокруг.

Вокруг него простирался большой пустырь, по краю которого виднелись убогие домишки, за ними поднимались высокие кирпичные трубы какого-то завода, из которых валил густой черный дым.А прямо перед ним стояли десятка полтора мальчишек возрастом от двенадцати до пятнадцати лет, во все глаза разглядывающие его.

Одеты они были бедно, у большинства были старые застиранные рубашки у многих с заплатками и дырками, шаровары или короткие смешные штаны. На ногах в основном были сандалии, но вот у двоих были надеты старые разбитые бутсы, и даже выцветшие гетры. Где-то в глубинах его памяти всплыла похожая картина детства.

-Вовка,- ты живой?- почему-то шепотом спросил тот парень, которого назвали Мишкой.

Федор Иванович, смотрел на него и ничего не мог сказать, голова была совершенно пустая, в ушах все еще звенело.

-Я не Вовка,- сказал он, наконец, хриплым голосом и вновь закашлял, при этом, опустив голову, сейчас разглядывал свои голые, грязные, исцарапанные, до невозможности мальчишеские коленки.

-Что происходит, куда я попал, что со мной?- панически возникали мысли в его голове.

-Слушай ребя, Вовку то молнией шарахнуло, он даже имя позабыл! - восторженно взвыл один из парней помладше. И ему тут же прилетел хороший подзатыльник от Мишки

-ты че Гусь радуешься, человек понять не может, что случилось, а ты смеешься! Сейчас еще получишь, понял?- зло выпалил тот.

Да я Миха, ни чо, не радуюсь, так. удивился просто,- пробормотал мальчишка, названный Гусем.

-Вовка, ты как, пришел в себя или еще ничего не соображаешь?- обратился вновь Мишка к Челенкову.

Челенков, не слушая, начал лихорадочно осматривать себя, да, точно, он - мальчишка, сухой, тощий, встарой гимнастерке и коротких штанах, на ногах разбитые сандалии, мокрые от дождя,

-Вовка, ты, что совсем псих? Отвечай, вспомнил чего или нет?- вновь закричал Мишка, в его голосе явно нарастала паника, - Батя точно нас отлупцует, как сидоровых коз, когда со смены придет.

-А ты кто?- наконец выдавил из себя Челенков.

Вокруг послышались удивленные голоса

-Ну, Вовка дает, придуривается токо так!

-Да Мишка я, твой брат младший, ну что вспомнил!- уже чуть не плача сказал парень.

-Нет, не вспомнил, - уже понемногу начиная соображать, сказал Федор Иванович,- скажи, а что со мной случилось, я не помню ничего.

-Мы играли в футбол, потом началась гроза, все побежали в башню, ты начал под дождем прыгать, ну тут в тебя молния и ударила,- хором заговорили ребята.

Федор Иванович лихорадочно размышлял.

- Никогда не думал, что со мной случилось то, во что совершенно не верил, от удара молнии мое сознание переместилось в какого-то мальчишку.

Он напрягся, но кроме вертящейся на языке фамилии ничего вспомнить не мог и ту же уточнил:

-Миша, мы с тобой Фомины?

Тот радостно закричал:

- Вот видишь понемногу начал вспоминать! Давай пошли домой, а то мамка заругает, мы и так задержались. А я тебя по дороге проверю, может, что еще вспомнишь.

-Ну, пока, ничего путного в голову не идет,- буркнул Вовка, то есть Федор Иванович, до которого в полной мере начало доходить, что он не в современном ему мире.

-Мишка, а день, то хоть какой сегодня?- спросил он, когда они уже шли вдвоем в сторону домишек.

-Ты и этого не помнишь, - вздохнул брат,- сегодня второе июля 1947 года, запомнил?

Федор Иванович остановился, к его удивлению он непроизвольно заплакал.

-Ты че Вовка, ноешь?- с удивлением в голосе спросил Мишка, - ну, тебя, однако, и треснуло, ныть стал. Ты ведь даже когда батя лупцевал, никогда не плакал.

Челенков шмыгнул носом и вытер его рукавом. Жесткая заплата больно ширканула по коже. Но слезы идти перестали.

-И ведь наверняка, это переселение навсегда, - думал он. Но по мере того, как они приближались к своему дому, в который ноги вели его сами, в душе тоска и уныние проходили, при мысли, что судьба дает ему шанс прожить еще одну жизнь.