Вовне/Во мне

Иногда это кажется слишком простым: ты выходишь из дома, и в высокой некошеной траве остывают в предрассветной росе упавшие за ночь звёзды. Они такие же мёртвые, как твои надежды и чаяния, но ты до последнего веришь, что с наступлением сумерек упавшие звёзды вернутся на свое место. Веришь, пока не сожмешь в ладони оплывший, оплавленный камешек, оставляющий на коже крохи сажи и привкус тлена во рту.

***

Нога не слушалась. Казалась дряхлым деревом, которое отчего-то гнётся, когда ты прикладываешь усилие. И всё же приходилось делать ещё один шаг вперёд. И ещё. И снова.

Я всегда верила, что это кончится. Проснусь утром, а у меня снова две ровные послушные ноги. И тогда опять можно будет танцевать, носить красивые красные туфельки с высокими каблучками и задорно цокать по мостовой, приводя в ярость старушек во дворах. Они бы кричали мне в след: «Профурсетка. Ишь вырядилась!» А я бы улыбалась косо, оборачивалась и радостно обещала, что прокляну.

Я всегда верила, что всё будет, как раньше.

Но верить еще не означает добиться.

Знаю, оно приходит всегда с рассветом, обвивается вокруг искалеченной ноги и смотрит на меня глазами-бусинками. Ждет, что я заговорю первая. Но я не хочу с ним говорить. Стараюсь даже не замечать опаловое бело-голубое тело, по-удавьи спеленавшее меня, не дающее спокойно опустить ступню на прохладный пол и немного отдохнуть от зудящей боли. Мне даже не особенно интересно имя этого существа. Боль есть боль, как бы ты ее себе не визуализировал и как бы умильно она не глядела. Хотя… чувствую, что однажды я сдамся…

Он пришел и сегодня. Змеиное узкое туловище, вопреки обыкновению, свернулось кольцом на больном колене, впился в лицо взгляд авантюриновых глаз, лишенных белка. И я впервые дрогнула, отвернулась, лишь бы не видеть. Тоже вопреки обыкновению, ведь раньше смотрела в упор, словно бы сквозь полупрозрачное существо, не замечая.

— Уходи. Все равно кажешься.

В голове отдается шипящее: “Не уйду”. Перебирают по тонкому одеялу лапки с острыми орлиными коготками. На грудь ложится тяжелая, увенчанная топазовыми рогами голова, а сапфирово-синие усы чуть щекочут нос.

“Я маленький, но не бестолковый. Оставь меня”.

— Вот возьму и железом обожгу. Или пятицветную шелковую нить у входа повяжу. И соль рассыплю у порога.

“Да разве же я Цзюлун какой? Или призрак? — в вопросах чувствуется некоторая обида, даже становится немного совестно. Не настолько, чтобы не отрицать существование зверя, но все же.

— Ты же дракон…

“Вовсе нет…”

С каждой фразой все меньше шипения в интонациях, пока не доходит до едва различимого ухом или разумом акцента, легкого растягивания шипящих, какое не всегда заметишь.

Он говорит, что я его вижу таким, каким хочу видеть сама. Что, если бы не я, то его бы и вовсе не существовало. Но дети на то дети, чтобы выдумывать и оживлять свои фантазии. Когда-то маленькая девочка загадала желание в звездопад. А мертвая оплывшая звездочка, упавшая в озеро, откликнулась на порыв. Так появился этот безымянный зверь.

Вот только мертвые звезды остаются мертвыми. Это не более чем куски сплавов, песок космических пород. Глупые выдумки…

“Ты веришь, что в старых домах еще не перевелись домовые, что в лесной глуши еще не исчезли лешие, а если долго слушать северный прилив или забраться в горы, можно чуть лучше услышать и почувствовать своего бога, но отрицаешь то, что так близко, что можно руку протянуть?”

— Ты много говоришь…

“Накопилось”.

Он удобнее устраивается. Острые коготки царапают нежную кожу, так что наутро придется обмазаться с ног до головы кремом. И, наконец, не-дракон находит уютную для него позу. Существо все еще придавливает меня к постели, чтобы не сбежала, будто не знает, что больше я бегать не могу.

— Хорошо. Допустим. Но кто ты тогда? Как зовут?

“Считай, что часть тебя. Твоя защита. Я говорил, что маленький, но не бесполезный. А зовут… как назовешь”.

— Ты что-то водное. Но не цмок. У цмоков крылья. Да и вообще, обижайся или нет, а чего-то дальневосточного в тебе больше, — тварюшка фыркает. Еще бы больше. Он родился в безымянном дальневосточном озере. Но сбившее с мысли фырканье, все же, не дает потерять ее полностью:

— Ладно, будешь чем-то средним между лукомским цмоком, скандинавским Йормунгандом и Цзюлуном. Йор-Лук, — не хихикнуть сложно.

“Какой позор!”

— Сокращенно — Лу. А ласково — Луковка.

Йор-Лук закатывает авантюриновые бусинки глаз, словно бы говоря, что иного и не ожидал. Мелькают на мгновение белки, которые у него все же есть. И снова цепляется долгим пытливым взглядом, всматривается мне в лицо.

— Тогда вернемся к главному, — предлагаю уже без веселья, — зачем же ты стал приходить ко мне, Лу?

“Все просто, С-сигрун. Ты еще к своему счастью не осознала это, но под той машиной ты должна была умереть”.

Хромота за жизнь — плата невысокая. Особенно, если хромота временная, как обещает Йор-Лук, почти неощутимым прохладным шарфом разлегшийся на плечах. И тогда все становится действительно просто: ты выходишь из дома, и в некошеной высокой траве остывают в предрассветной росе упавшие за ночь звёзды. И только от того, насколько мертвы твои надежды, вера и чаяния зависит, погаснут ли они навсегда или в них все еще будет теплиться жизнь…