Война длинною в жизнь

Тишина в палате была густой, почти осязаемой, как стерильная повязка. Она заглушала отдаленные гулкие шаги, скрип каталков, приглушенные голоса — весь фоновый шум военного госпиталя, ставший за два года нормой. Доктор Андрей, педиатр по призванию и военный хирург по необходимости, стоял у окна, ощущая тяжесть в каждой кости. Не столько физическую, сколько душевную — усталость от бесконечного потока исковерканных тел и душ.

Дверь открылась, и медсестра вкатила каталку. На ней сидела девочка. Лет шести. Пижама розовоя, с капюшоном в виде заячьей головы, в пыли и серых разводах, но целая. Лицо бледное, небольшие царапины, гематомы. И глаза... Глаза были не детские. Не испуганные, не растерянные, а отрешенные, глубокие, как озеро в пасмурный день. В них стояла тишина после грома.

«Надя, шесть лет. Похоже небольшая контузия. Осмотрите», — коротко представила медсестра и вышла, оставив Андрея наедине с этой маленькой загадкой.

Ночью было несколько прилётов. Похоже жертва одного из них.

Он подошел, постаравшись сделать голос теплым, профессиональным якорем в море детского горя.

—Ну вот, маленькая героиня, — сказал он, садясь на стул рядом. — Всё, самое страшное позади. Ты в безопасности. Вырастешь большая девочка, будешь сильная, красивая...

Он говорил заученные, успокаивающие слова, но они застряли в горле, наткнувшись на её взгляд. Она смотрела на него без страха, но с странной, почти презрительной усталостью, будто видела его насквозь и понимала, что он лжет.

— Зачем?Я не хочу расти, — тихо, но четко произнесла Надя. — Я не хочу быть взрослой.

Андрей моргнул. Это была не капризная детская фраза. В ней была окончательность приговора.

—Почему? — спросил он, забыв про стандартные протоколы.

— Взрослые.... глупые ,злые, — просто ответила девочка. — Они ненавидят друг друга.

Она говорила не как обиженный ребенок, а как учёный, констатирующий неоспоримый факт. Андрей почувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Папа говорил, когда сирена беги в ванную— продолжила Надя, её взгляд ушел куда-то внутрь, в воспоминание. — Папа научил прятаться. Он говорил: «Самое крепкое место». Сирены не было. Я там просто была. Чистила зубы.

Андрей представил эту сюрреалистичную картинку: маленькая девочка перед зеркалом, паста, щетка, сосредоточенное личико — и нарастающий свист с неба. Абсурдность сжала его горло.

— Твой папа... молодец, — с трудом выдавил он.

—Его нет, — голос Нади оставался ровным, бездонным. — Он пошёл на войну. Говорил, что нужно убивать этих... мерзавцев.

Андрей кивнул, пытаясь найти слова утешения, оправдания, но она смотрела на него так, будто ждала именно этого — его взрослой, глупой попытки всё объяснить.

— Но его тоже кто-то считал мерзавцем, правда? Вы все считаете кого то , мерзавцем — жёстко сказала она, и в её глазах мелькнула искра того самого презрения, которое оказалось не по силам доктору. — А он был хороший. Очень хороший. Он мне сказки читал. Но его заставили быть злым. Теперь его нет. Я не хочу быть взрослой.

Логика ребенка, не отягощенная политикой, патриотизмом или историей, была неумолима, как скальпель. Она вскрывала гнойник самой сути войны.

— А мама? — тихо спросил Андрей, почти боясь ответа.

—Мама и братик... они там. Их задавило стеной.

Он замер, ожидая слез, истерики. Но их не было. Была только всепоглощающая тишина.

— Я ему завидую, — добавила Надя после паузы.

—Кому? Братику? — Андрей не верил своим ушам.

—Да. Он мало жил. И никогда не узнает, что все считают друг друга мерзавцами. Он знал только хорошее. Мультики, игры,сладости. Он был счастливым.

Эта фраза, тихая и безжалостная, разорвала в клочья все, что оставалось от профессионального спокойствия Андрея. Он сидел, опустошенный, чувствуя, как его взрослая, разумная вселенная рушится под тяжестью этой детской правды.

Надя наклонила голову. Её глаза, две бездны шестилетней мудрости, буравили его.

—Дядя — спросила она, и этот вопрос прозвучал громче любого взрыва. — Почему вы, взрослые, такие... глупые?

Он открыл рот. «Политика». «Территория». «Защита Отечества». «Историческая справедливость». Все эти слова были пеплом на языке. Они ничего не значили перед этим чистым, прямым укором. Он молчал, побежденный.

С угла палаты, из включенного телевизора, бубнил бодрый, официальный голос «...министерство обороны сообщает об успешном поражении стратегически важных объектов противника... наши вооруженные силы уничтожили...»

Голос был настолько чужеродным, настолько оглушительно-неуместным в их тихом, вымершем мире, что Андрей вздрогнул. Он не смотрел на Надю. Он не искал больше слов. Медленно, почти механически, он протянул руку и нажал кнопку на панели. Телевизор захлебнулся и умолк.

Тишина снова заполнила палату. Но теперь она была другой. В ней не было утешения. В ней было признание. Признание в бессилии, в глупости, в страшной правде, которую изрек ребенок.

— Дядя—девочка смотрела снизу вверх — ты можешь отправить меня к маме и папе, к братику?—её глаза наполнились влагой, губы искривились в последней попытке сдержать плач . — можешь? Пожалуйста...

Андрей молча покачал головой стараясь проглотить внезапный ком в горле.

Он сидел и смотрел на девочку и чувствовал свою вину перед ней. Он был взрослым. Он был одним из них.Война длилась на протяжении всей её короткой жизни. Всей жизни!

И он знал, что ей сказать .