Война Карен

Двое шли через ад, по дороге из вечности в вечность.

Один забыл, что значит быть человеком, другая ещё не осознала, что уже не человек. Они не родственники, но их связывало одиночество и форма, в которой они существуют. Тьма и огонь: Он — как ночь без звёзд, Она — как искра в этой тьме. Их воплощения выглядели как кошмар, но внутри… теплилась память о временах, когда они были людьми.

Здесь, между мирами, где реальность спрессовывалась в тонкие слои, не существовало ни тепла, ни холода. Только память о них. Пространство вокруг сгущалось, будто кто-то огромный и древний выдыхал отчаяние миллиардов.

В сером мареве медленно скользили тени — души, терзаемые собственными грехами. Они брели по замкнутым кругам, не замечая друг друга. Иногда одна из них замирала, будто чувствуя чужой взгляд, но тут же растворялась в тумане, уносимая неведомыми течениями.

— Мы уже близко? — спросила Искра, не оборачиваясь.

Её голос звучал странно — ломкий, шуршащий, как сухая листва под ногами. Здесь, вне тел, ему не нужна была вибрация воздуха. Он просто был, проникая прямо в сознание спутника.

Вокруг неё текла Ночь — плащ, окутавший тонкую фигуру и уходящий за её спиной в бесконечность.

Элис не смотрела на него — она знала, что увидит. Безликую тьму, в которой иногда проступали очертания чего-то огромного, сложенного из прямых линий и непостижимых углов. Истинная форма Высшего не укладывалась в сознании и даже сейчас, в пограничье, оставалась загадкой.

Она чувствовала его вокруг себя. Тяжёлого, как далёкая грозовая туча на горизонте. И одновременно — уютного. Как тень огромного дерева в самый жаркий полдень.

— Мы скользим по грани, — ответил Мрак.

Голос Высшего не звучал в привычном смысле. Он шёл отовсюду — из пустоты, из темноты, из самой ткани пространства. Низкий, рокочущий, он заставлял вибрировать всё, к чему прикасался. Для неё в нём не было устрашающей мощи. Только усталость. Древняя, как мир, усталость существа, которое помнило времена, когда звёзды были молодыми.

— Мы пропустили Чистилище, — констатировала Элис, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на печаль. — Там ещё остались древа душ. Есть те, что ждут.

Она шла легко, почти не касаясь того, что было у них под ногами. Элис не знала, как назвать эту поверхность. Пустота, по которой можно ступать только потому, что ты веришь, что она выдержит.

— Я могу провести тебя туда, — ответил Высший, и в его голосе послышалась едва уловимая нотка терпения. — Если хочешь задержаться…

Элис на секунду замерла, потом вздохнула — тихо, но искренне. Звук был похож на звон разбитого стекла, в котором отражается утреннее солнце.

— Я хочу, — сказала она и добавила с печалью: — Но больше хочу увидеть маму. Даже если издалека…

Высший не ответил. Он просто был рядом, и его молчание было красноречивее любых слов.

Они двигались по пути, который не был проложен никем и ни для кого. Это была дорога, рождённая из необходимости.

— Ты помнишь, — спросила она, когда тишина стала слишком плотной, — каково это — быть человеком?

Вопрос повис в пустоте, и Элис вдруг испугалась, что он покажется глупым. Она знала: он старше её — неизмеримо, непостижимо старше. Его память хранила эпохи, о которых ходили легенды. Он провёл на Земле тысячелетия, но это капля в бесконечном океане времени.

Высший ответил не сразу. Она чувствовала, как он перебирает воспоминания, ища те, что не рассыпались в прах.

— Временами, — сказал он наконец. — Это время боли. Меня назвали богом мести и тишины. Никто не молчит от счастья, а чтобы мстить, нужно потерять. Жизнь после падения — как сон, который хочешь забыть. Но у меня остались обещания и клятвы, которые нужно исполнить.

Он помолчал, и Элис показалось, что в тьме что-то дрогнуло — может, это просто её воображение. Высший внезапно продолжил:

— Орден Святой Инквизиции… — Он задумался. — Они сожгли всех. Была одна женщина. Я коснулся её разума, и она почувствовала меня. Думала, что сошла с ума. Мы говорили. А потом Орден её убил. Сжёг. Я был с ней. Видел её глазами. Слышал её мысли. Она не просила спасти. Она просила помнить о ней. Передать послание. Исполнить её желание — это одна из моих клятв. Знаю ли я, каково быть человеком? Да. Быть человеком легко. Трудно им остаться…

Она решилась на вопрос, который давно её мучил:

— Ты никогда не говорил, зачем воплотился. Почему покинул Нергал? Что ты хочешь найти на Земле?

— Я начинаю жалеть, что взял тебя с собой. Может, вернуть тебя назад, к Аррии?

В голосе Элис прорезались панические нотки:

— Я не останусь одна! Ты обещал.

Высший надолго замолчал, а потом всё-таки ответил на вопрос:

— Я жил с бесами. На шестом круге. Там, где нашёл твою душу. Мы хорошо уживались. Они лучше людей, человечнее. Орден провёл ритуал. Они не оставили выбора. Мне пришлось вернуться в эту реальность.

Элис чувствовала, как он борется с гневом.

Это было похоже на то, как если бы внутри неё самой закипала лава — жаркая, неудержимая, готовая выплеснуться наружу и сжечь всё вокруг. Но Высший сдерживался. Она ощущала это напряжение каждой частицей своего существа: как он сжимает что-то внутри себя, как гасит вспышку, которая могла бы испепелить мир.

— Я не стал мстить за то, что инквизиторы творили на Земле, — голос его звучал глухо, сдавленно. — Это восприняли как слабость. Они пересекли черту.

— Что они от тебя хотели? — спросила Элис, и в её голосе не было страха. Только любопытство. Желание понять того, кто стал для неё больше, чем спасителем.

Высший вскипел.

Это случилось мгновенно — вспышка первородного гнева, такого древнего и мощного, что Элис показалось: сейчас не выдержит ткань реальности. Тьма вокруг них вспыхнула абсолютным мраком — не просто отсутствием света, а его отрицанием, смертью. На мгновение Элис перестала чувствовать себя. Исчезло всё: дорога, время, она сама. Осталась только бездна — первозданная, голодная, жаждущая.

А потом тьма опала.

Высший погасил свой порыв. Элис почувствовала, как он делает это — не спеша, с трудом.

— Они всегда хотят одно и то же, — произнёс Высший, и в его голосе звучала усталость. — Никогда не меняются.

Элис молчала, давая ему время. Она уже поняла: с ним нельзя торопиться. Он был тем, кто носил в себе тяжесть веков, которую не с кем было разделить. До неё.

— Извини, — сказала она тихо. — Если не хочешь говорить… Или это секрет…

Она не давила. Просто обозначила, что готова слушать. Или отступить. Как он решит.

— Смотри, если хочешь, — ответил Высший, и в его голосе не было ни гнева, ни обиды. Только приглашение. — Это не секрет.

Элис не успела собраться. Мир вокруг схлопнулся.

Она провалилась в чужую память. Была внутри, но оставалась собой — наблюдателем, запертым в теле, которое ей не принадлежало.

Первое, что ударило по сознанию, — отвращение.

Женщина, в которую вселился Высший, была мертва. Элис чувствовала это каждой клеткой — отсутствие пульса и тепла, той невидимой вибрации, которая отличает живое от неживого.

Элис едва не выпала из видения и на секунду потеряла ориентацию в пространстве. Но взяла себя в руки. «Я не здесь. Я смотрю. Я только смотрю».

Тело замерло над полом, зависнув в воздухе посреди какого-то помещения с высоким потолком. Внизу растекалась лужа крови. Огромная — больше похожая на гладь небольшого пруда, чем на следы недавней резни. Кровь застыла, превратившись в гладкую, зеркальную поверхность, в которой отражался её новый образ.

Элис смотрела вниз и видела девушку. Молодую, почти девочку. Платье, разодранное выше колена, висело лохмотьями. Одна бретелька отсутствовала совсем, вторая держалась на честном слове, грозясь оборваться при любом движении. Лицо, ещё недавно симпатичное, тонуло в растрёпанных прядях, достающих до груди. По щекам тянулись грязные потёки, у самых глаз сбившиеся в чёрные разводы. По коже медленно ползли алые капли. Со стороны можно было подумать, что она плачет кровавыми слезами.

Повсюду была чужая кровь: на подоле, на руках, на лице, на ногах. Щиколотки утопали в багряной жиже, она стекала с изящных ступней, падая вниз тяжёлыми каплями. Они разбивали зеркальную гладь и расходились кругами — медленно, как в замедленной съёмке.

Над головой колыхался призрачный свет, складываясь в тусклый нимб — последнее, что осталось от святости этого места. Или первое, что появилось, чтобы освятить то, что здесь случилось.

В зале стояла гробовая тишина, заставляющая затаить дыхание, стать частью этого безмолвия. Будто само время остановилось, боясь пропустить то, что должно было случиться.

В дальнем углу толпились фигуры людей. Полумрак скрывал детали, но Элис видела их — мужчин и женщин в чёрной одежде, замерших в ожидании. Она чувствовала их страх. Он был таким плотным, таким осязаемым, что, казалось, его можно было потрогать.

На секунду всё замерло. А потом пришёл звук.

Он заполнил собой всё пространство — ударил по ушам звоном, пронзил каждую клетку, заставил вибрировать кости. Он шёл отовсюду — ледяной, чужой, неумолимый, как бездна космоса, в которой нет ничего, кроме вечного холода и пустоты.

Высший был в ярости.

— Я пришёл судить! — Его голос не звучал в привычном смысле. Это был глас, от которого, казалось, должны были рухнуть стены, а камень рассыпаться пылью.

Из толпы шагнул человек. Элис впилась взглядом в невысокого мужчину с острыми чертами лица. Сухощавый, короткий ёжик волос, руки за спиной, ноги на ширине плеч. Седая щетина выдавала возраст. Даже на расстоянии чувствовалось, как он сверлит её взглядом, сжимая челюсти так, что на скулах ходят желваки. В его глазах не было страха. Только наглость и высокомерие. Он привык торговаться с теми, кто сильнее, и всегда выходить сухим из воды.

— Назови свои обвинения! — потребовал он, и голос его звучал на удивление твёрдо.

Элис почувствовала, как в воздухе возникло что-то острое, невидимое. Клинки из чистой энергии выскользнули из ладоней девушки, застыв на кончиках пальцев как продолжение рук. Высший не собирался ничего объяснять. Элис поняла это мгновенно. «Я пришёл судить». Это ритуал. Слова, которые произносят перед казнью.

— Ваш приговор — смерть! — Голос Высшего звучал холодно, бесстрастно; он констатировал факт.

Клинки сорвались сами, без её воли.

Элис видела всё. Каждое движение, каждый взмах, каждую каплю крови. Энергия сжимала воздух, рождая ударные волны, которые с грохотом отражались от стен, складываясь в канонаду взрывов. Лезвия вонзились в толпу словно раскалённый нож в масло. Они метались по замысловатым траекториям, бешено вращаясь, нанося сотни ударов в считанные секунды.

Зал наполнился раскатами грома, будто в этих стенах бушевала гроза.

Людей разрывало в клочья. Сжатая энергия рубила всё без разбора — плоть, кости, одежду, камень, из которого был сделан пол. Она не знала пощады, не знала усталости. Она была воплощением его гнева.

Элис видела, как женщины падают, не успев вскрикнуть, а мужчины пытаются бежать, но клинки везде. Они быстрые, как молния, но медлят перед ударом, давая ложную надежду. Чёрные одежды превращаются в лохмотья, пропитанные кровью. Высший мог убить мгновенно. Одной мыслью. Движением воли. Но выбрал самый мучительный способ. Он хотел, чтобы они чувствовали. Каждый удар. Каждый взрыв. Каждый миг своей смерти.

Элис не могла зажмуриться. Она могла только смотреть.

Время прыгнуло вперёд, пропуская события, как старый кинопроектор, у которого прокрутили плёнку. Картинка смазалась, звук превратился в сплошной гул, а когда всё снова стало чётким, зал изменился.

Всё вокруг было завалено ошмётками тел. Элис не считала. Не могла. Она парила в воздухе, по-прежнему глядя глазами Высшего, а внизу, на коленях, стоял мужчина. Тот, что требовал назвать обвинения. Он не обращал внимания на бойню. Его взгляд был прикован к Высшему. В его глазах больше не было наглости. Только расчёт.

— Давай заключим сделку, — заговорил он, и голос его звучал ровно, спокойно, будто он сидел за столом переговоров. — Любые тела — какие пожелаешь. Любые души — сколько захочешь. Те, кто на тебя напал, уже мертвы. Я предлагаю договор! Даруй мне великий дар — и получишь всё, что пожелаешь!

Звук родился сразу повсюду, отражаясь эхом. В нём не было ни гнева, ни ярости. Только пустота, в которой нет места ничему живому.

— Чего ты желаешь?

Глаза человека зажглись жадностью. Элис видела, как она разгорается, как заполняет его, вытесняя всё остальное — страх, боль, даже инстинкт самосохранения. Он выпалил, захлёбываясь словами:

— Бессмертие! Я хочу вечной жизни!

— Даровано.

Слово разорвало тишину, и Элис увидела, как внутри человека родилась тьма. Что-то крошечное, но одновременно безгранично огромное. Возникло ощущение, что эта частица — лишь путь, ведущий в бесконечную пустоту.

Человек замер с открытым ртом. На секунду Элис показалось, что он понял. Что осознал, во что ввязался. Но нет, его губы расползлись в самодовольной ухмылке. Тон стал вальяжным, надутым — тот, кто только что выторговал бессмертие, почувствовал себя равным богу.

— Ты освободил меня… Что ж… Сделка заключена, демон… — Он произнёс это слово — «демон» — с таким пренебрежением, будто обращался к прислуге. — Теперь я вторая сторона договора… Так что давай обсудим твою награду…

Человек был глуп. Элис смотрела на него и не могла понять, как можно быть таким слепым. Он не понимал, с кем говорит. Не понимал, что только что подписал себе приговор. Бессмертие, о котором он просил, не имеет ничего общего с жизнью.

Высший выбрал свою награду. Он имел право на всё. Его никто не мог ограничить в требованиях. В его голосе звучало презрение и могильный холод:

— Моя награда — твои вечные муки.

Элис смотрела, как лицо мужчины меняется. Как ухмылка сползает, уступая место сначала непониманию, потом ужасу, потом — пустоте. Тьма внутри него разрасталась, заполняя его, и он не мог ничего с этим сделать. Он получил то, что просил. Бессмертие. В аду.

Он будет жить вечно. В клетке, которую сам для себя попросил. Тьма станет его домом навсегда.

Видение схлопнулось. Мир вокруг снова стал разрежённым, серым, бесконечным. Путь, по которому они шли, вернулся на своё место, будто ничего и не было.

Элис стояла, глядя перед собой невидящими глазами. Внутри неё всё кипело — отвращение, ужас, восхищение, непонимание.

— Каждый получил то, чего желал, — тихо сказала она, и в её голосе не было осуждения. Только констатация факта.

Повисла тишина. Высший не отвечал. Его молчание говорило больше, чем любые слова. Он не оправдывался. Не объяснял. Не просил понять. Просто показал ей правду.

Она шла вперёд, чувствуя, как тьма снова окутывает её плечи, и думала.

Что они сделали? Какой ужас нужно было сотворить, чтобы заслужить такую участь?

А я смогла бы так отомстить? За себя?

Ужас рабского лагеря был покрыт серостью. Не стёрт, нет — она помнила всё: лица, голоса, прикосновения, которые хотелось забыть. Но острота ушла. Память просто… выцвела. Стала неважной. Как старые фотографии.

Смогла бы я так отомстить за маму? За то, что она похоронила дочь?

— Могла бы, — прошептала она так тихо, что даже тьма вокруг едва уловила звук.

Высший будто не заметил её слов.

— Я выберу место в Северной Америке, — в его голосе прозвучали нотки участия. — Как можно ближе к твоему дому. Ты увидишь свою мать. Обещаю.

Элис не ответила. Она вспомнила недавний сеанс дальней связи. Звонок по телефону, который она выпросила у Высшего, чтобы поговорить с мамой в последний раз. Аррии подключился к телефонной сети Земли с другой планеты. В далёком мире, под сводами гнезда, зазвучал до боли знакомый голос. Встревоженный, полный боли и надежды. Стены, сотканные из подвижных кристаллов, отражали и множили рыдания женщины, которая давным-давно похоронила свою дочь.

Перед глазами Элис пролетела вся её короткая жизнь. Все двенадцать лет, что она прожила перед тем, как попасть в ад. Иногда ей казалось, что эта память — единственное, что осталось от той девочки, которую звали Элис Купер. Но потом она вспоминала мамины руки, запах её духов, её смех — и понимала: нет, осталось больше. Осталось всё. Просто теперь это всё было частью чего-то огромного.

Они шли дальше.

Пространство вокруг менялось. Теперь оно напоминало поле битвы — застывшее, мёртвое, но всё ещё хранящее эхо войны. Элис видела обломки кораблей, висящие в пустоте, как сухие листья. Слышала далёкие крики, которые звучали тысячи лет назад. Чувствовала запах озона и горелой плоти.

— Это было здесь, — сказала она, не спрашивая.

— Да, — подтвердил Высший. — Первая война. Память о ней. Мы почти прорвали грань. Я уже ищу сосуд для воплощения.

Элис остановилась. Она смотрела на остовы, на призрачные силуэты, которые иногда возникали на краю зрения и тут же исчезали. В её груди, там, где когда-то билось сердце, теперь пульсировало что-то другое — память о тех, кто пал.

— Я вижу поле боя на орбите планеты…

— Это миражи, — перебил Высший. — Ты окутана мной. Я несу тебя по каналу сквозь слои. Всё, что видишь, — только отражения. Не бойся, они не навредят тебе.

Элис кивнула. Она знала. Но видения прошлого всё равно ложились тяжестью утраты.

— Я ненадолго тебя оставлю, — сказал Высший, и в его голосе Элис уловила нотку, которую не могла распознать. Может быть, грусть. Может быть, тревогу.

Она подняла голову. Впереди, там, где тьма начинала редеть, проступало свечение. Не то, что излучают звёзды. Это был свет памяти. Свет мира, который они покинули, но который всё ещё хранил их отражения.

— Земля, — прошептала Элис.

Она смотрела на голубоватое марево, и в её груди дрогнула память. Что-то помнило тепло материнских рук, запах деревянного дома, шум дождя за окном.

— Я отпущу тебя, — сказал Высший, опадая с её плеч. Его тьма расступилась, пропуская её свет. Она была частью его сути, но не растворялась в нём. — Когда придёт время, я позову. Ты услышишь.

Элис посмотрела на него. В его форме не было лица. Но она знала, что он смотрит на неё. Всегда смотрит. С момента её воскрешения они не расставались ни на миг.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что нашёл меня тогда.

Высший молчал. Потом, через бесконечную секунду, протянул руку. Тьма сгустилась, сформировав нечто, отдалённо напоминающее ладонь. Элис коснулась её сияющей ладошкой с длинными пальцами.

Они замерли на границе миров, и никому из них не нужны были слова.

— Твоя память — часть меня. Их ждёт кара за то, что они сделали с тобой и другими, — сказал он наконец. — Я помню всё.

Он отпустил её руку, и тьма снова стала просто тьмой. Элис спросила то, что не хотела спрашивать:

— Ты уничтожишь их?

Океан мрака не ответил на вопрос. Просто с грустью посмотрел и произнёс:

— Жди, А-Ль-Ка. Я позову.

Он шагнул к свету. И на мгновение, прежде чем исчезнуть в голубоватом мареве, Высший увидел девочку, сияющую на грани миров как маленькая звезда.

Не богиню, не осколок падшей Высшей, не существо, сотканное из тьмы и огня. Просто девочку, которая хотела попрощаться с мамой и ещё раз увидеть дом, где когда-то была счастлива.

Он смотрел, и где-то глубоко, в слоях сознания, возникла память. О том, как он сам когда-то был человеком. Как боялся темноты. Как плакал по матери. Как впервые увидел звёзды и захотел к ним.

Всё это было так давно, что казалось сном. В его сознании возникли грусть и горечь: «Они сами решили свою судьбу. В тот момент, когда попытались отнять его свет. Его А-Ль-Ку».