Война миров

Война миров

Я не хотела убивать соседку. Честно. У меня даже в мыслях такого не было. Я вообще человек мирный, работаю в библиотеке, кошек не люблю, но терплю, цветы на подоконнике поливаю раз в неделю по расписанию. Среднестатистический овощ в огороде человечества. Но соседка сверху, кажется, решила иначе.

Всё началось в воскресенье, в восемь утра. Я лежала в кровати и видела прекрасный сон про то, как мне, наконец, повысили зарплату, и я купила настоящий французский круассан, а не те сухари из пекарни за углом, которые только называются круассанами, а на самом деле являются средством для выведения тараканов ударным методом.

И тут — БАХ.

Я подскочила так, будто надо мной выстрелили из пушки. Сердце ухнуло в пятки и оттуда жалобно заскулило. Потолок над моей головой мелко задрожал, и с люстры упала пыль прямо мне на лицо.

— Да что ж ты делаешь, иродова душа, — прошептала я, глядя в потолок.

Сверху донеслось ещё три удара, потом звук передвигаемой мебели, а потом грохот, будто упало тело. Я замерла, прислушиваясь. Может, там убивают кого? Может, надо вызвать полицию? Или, наоборот, не надо, потому что если там убивают, а я вызову полицию, то убийца потом придёт ко мне, потому что все убийцы в фильмах всегда приходят к свидетелям, а я даже круассан нормальный купить не могу, не то что от убийцы защищаться?

Но тут сверху раздался женский смех, потом мужской, и стало понятно — никто никого не убивает. Просто люди решили, что восемь утра воскресенья — это идеальное время для перестановки мебели и, судя по звукам, одновременного занятия бальными танцами.

Я вздохнула, натянула одеяло на голову и попыталась досмотреть сон про круассан. Не получилось. Теперь мне снились соседи, которые танцевали на моём лице в тяжёлых армейских ботинках.

* * *

В понедельник я пошла разбираться.

Долго собиралась с духом, стояла перед дверью, мысленно репетировала речь. Главное — быть вежливой, но твёрдой. Улыбаться, но глазами показывать, что шутить не стоит. Как в учебнике по конфликтологии, который я читала в библиотеке от скуки.

Нажала звонок.

Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с идеальной укладкой и таким взглядом, каким смотрят на тараканов, выползающих из щелей.

— Слушаю, — сказала она тоном, которым обычно говорят «убирайся, пока я не вызвала полицию».

— Здравствуйте, я ваша соседка снизу, Марина, — улыбнулась я максимально дружелюбно. — Хотела поговорить насчёт шума по утрам.

— А что за шум? — удивилась женщина так искренне, будто я сказала, что у неё из ушей растут ромашки. — Мы ничего не слышим.

«Конечно, не слышите, вы же сверху, — подумала я. — Вы надомной танцуете».

— Понимаете, — продолжила я, — в воскресенье в восемь утра был очень громкий звук, как будто мебель падала. И потом топот.

— А, это! — Женщина просияла. — Это мы с мужем решили йогой заняться. У нас новая стойка на голове. Очень полезно для позвоночника, кстати.

Я представила, как двое пенсионеров стоят на головах ровно в восемь утра над моей спальней, и меня накрыло экзистенциальной тоской.

— Может, можно чуть позже? — жалобно спросила я. — Например, в одиннадцать?

— В одиннадцать у меня гимнастика, — отрезала женщина. — А в двенадцать — обед. Вы что, против здорового образа жизни?

— Нет, что вы, я за, просто…

— Вот и хорошо. Всего доброго.

Дверь закрылась перед моим носом.

Я постояла минуту, глядя на облупившуюся краску, и пошла домой варить себе кофе. Сдаваться я не собиралась.

* * *

Через неделю я возненавидела слово «йога».

Я знала, что по понедельникам в семь утра у них «приветствие солнцу» — это когда надо прыгать так, чтобы у меня люстра раскачивалась. По вторникам — «поза дерева», которая сопровождалась падениями и матом. По средам они, видимо, изучали «позу младенца» и просто час ползали по полу, создавая эффект присутствия стада бизонов.

В четверг была тишина. Я даже испугалась — не умерли ли. Прикладывала ухо к потолку, слушала. Нет, дышат. Просто отдыхают перед финальным рывком.

В пятницу начиналась «парная йога». Судя по звукам, это было нечто среднее между борьбой сумо и страстным танго. Пол ходил ходуном, с моих полок падали книги, а кот, который до этого мирно спал на диване, забился под ванну и вылезал только поесть.

На вторую неделю я купила беруши.

Они не помогли. Йога проникала сквозь вату, сквозь подушку, сквозь мои молитвы неизвестным богам о ниспослании соседям внезапного паралича нижних конечностей.

На третью неделю я начала разговаривать с потолком.

— Милые, хорошие, — шептала я, глядя на мерно вибрирующую побелку. — Ну пожалуйста. Ну тише. Я вам денег дам, круассанов куплю. Настоящих, французских.

Потолок не слушался. Он жил своей жизнью.

* * *

Кульминация наступила в субботу.

Я мирно пила чай на кухне, радуясь временной тишине, как вдруг сверху раздался звук, который я не забуду никогда. Сначала грохот, потом треск, потом женский крик, потом мужской, а потом — БАБАХ! — такой силы, что с моей полки упала любимая чашка и разбилась вдребезги.

Я замерла, глядя на осколки. Это была чашка из «Икеи», которую я купила, когда въехала в эту квартиру. Пять лет. Пять лет она меня радовала своими синими цветочками и удобной ручкой. И вот — всё.

Что-то во мне переключилось.

Я встала, надела тапки, вышла в подъезд и поднялась на этаж выше. В голове было пусто и звонко. Никакой дипломатии. Никаких улыбок. Только я и дверь, за которой сидели мои личные террористы.

Я позвонила. Мне открыли сразу. На пороге стоял мужик в трениках и майке-алкоголичке, лысый, с красным лицом и выпученными от испуга глазами. За его спиной виднелась та самая женщина с идеальной укладкой, только сейчас укладка была уже не идеальная — волосы торчали во все стороны, а на лбу красовалась шишка размером с мячик для гольфа.

— Вы! — начала я голосом, каким обычно начинают допросы в гестапо. — Вы мне чашку разбили!

Они уставились на меня. Я поняла, что сказала какую-то фигню, но останавливаться было поздно.

— Пять лет! — продолжала я, размахивая руками. — Пять лет она стояла! А вы тут йогой занимаетесь! На головах стоите! А я внизу как под бомбёжкой живу!

Мужик открыл рот, но ничего не сказал. Женщина сзади тихо охнула.

— Я вам что, боксёрская груша? — несло меня. — Я человек! Библиотекарь! Я книжки выдаю! Я тишину люблю! А вы! Вы!

Я задохнулась от праведного гнева и поняла, что сейчас или разревусь, или ударю кого-нибудь тапком.

И тут случилось неожиданное.

Мужик вдруг рухнул на колени.

— Простите, — сказал он жалобно. — Ради бога, простите. Это она виновата!

— Я?! — взвизгнула женщина из-за его спины. — Это ты упал на меня!

— Ты сказала, что поза «лук» простая!

— Для нормальных людей простая! А ты как бревно!

— Я не бревно, я просто неуклюжий!

— А кто на люстру полез? Кто?

— Ты сказала, что надо достать до потолка!

Я стояла и смотрела, как мои соседи орут друг на друга, стоя на пороге собственной квартиры, а за их спинами виднелись остатки разгрома: перевёрнутый стул, кусок обвалившейся штукатурки с потолка и почему-то торшер, стоящий вверх ногами.

— Так, — сказала я громко. — Заткнитесь оба.

Они заткнулись и уставились на меня.

— Вы чашку разбили, — повторила я уже спокойнее. — Синие цветочки, ручка удобная.

— Мы купим, — быстро сказала женщина. — Десять чашек купим. Только не ругайтесь.

— И тишину обеспечьте, — добавила я. — Хотя бы по выходным.

— Обеспечим, — кивнул мужик, всё ещё стоя на коленях. — Мы переезжаем.

— Куда?

— В спортивный зал записались. Там и будем йогой заниматься. А здесь… — он обвёл рукой разгром, — здесь, наверное, ремонт теперь делать.

Я посмотрела на дыру в их потолке, на перевёрнутый торшер, на шишку на лбу женщины и почему-то расхохоталась. Они сначала испуганно замерли, а потом заулыбались. Потом тоже засмеялись.

Мы стояли втроём на пороге и ржали как кони минут пять, пока у меня не заболели щёки.

— Чайку? — предложила женщина, вытирая слёзы. — У нас есть нормальный, не пакетики.

— А у меня чашки нет, — развела я руками. — Вы мою разбили.

— Ой, — она смутилась. — Точно. Ну тогда… из кружек?

— Пойдёт.

Мы пили чай на кухне среди разгрома, и они рассказали мне, что на самом деле терпеть не могут йогу, но врач сказал надо двигаться, так как у мужика спина, а у неё давление. Что они уже год пытаются заниматься дома, а в зал ходить дорого, и каждый раз это заканчивается примерно так же. Что они очень хотели подружиться со мной, но стеснялись, я казалась такой серьёзной и неприступной.

— Я библиотекарь, — вздохнула я. — У нас профессиональное выражение лица: «не шумите, тут книги».

— А мы шумели, — покаянно сказал мужик.

— Шумели, — подтвердила я. — Но чашку вы мне всё-таки купите.

— Купим, — пообещала женщина. — Давай завтра вместе сходим? Выберем тебе самую красивую.

Я подумала. Завтра воскресенье. Тишина. Солнце. И вдруг — не одной пить чай, а с этими двумя сумасшедшими, которые умудрились разнести полквартиры попытками достать до потолка.

— Давай, — сказала я. — Только без йоги.

— Обещаем.

* * *

Через месяц я знала, что соседей зовут Люда и Серёжа, что у них взрослая дочь живёт в другом городе, что Серёжа работает сварщиком и варит такие штуки, в которых я ни черта не понимаю, а Люда печёт пирожки с капустой, от которых невозможно оторваться.

По воскресеньям мы пили чай. Иногда у них, иногда у меня. Моя новая чашка — с котиками, потому что Люда сказала, что «это очень мне идёт» — стояла на почётном месте на полке.

А по утрам сверху было тихо. Они ходили на йогу в зал. Правда, Серёжа всё равно умудрился там что-то себе потянуть, но это уже была не моя головная боль.

Где-то глубоко внутри я иногда вспоминала, как стояла перед их дверью и орала про разбитую чашку. Мне становилось смешно и немного стыдно. Но чашку они купили. Красивую. С котиками. А всё остальное — неважно.