Война с забвением: Вавилон

Я возведу твою тень в сан божества. И паду ниц перед своим творением.

[311 +]

Сон пришёл ко мне не как благословение, а как кара. Сорок минут агонии в затопленном комплексе, среди шёпотов мертвецов. Я полз вверх, по трубам, обжигая ладони ржавчиной, пока не вырвался к свету. Шум прибоя, крики детей.

Запустение и вечный янтарный вечер, ненавистное мне солнце, кристаллизирующее память. Я нашёл деда в старой бане, спрятавшимся от духов. Он не узнавал меня, бормоча чужие имена, пока я не шагнул в луч света.

– Почему ты здесь? – бессильно прошептал я.

– А мне дома... страшно, – мертвецки произнёс он, вжимаясь в гнилой угол.

И я понял: его здесь нет, есть только падение рассудка, выжженное в его глазах. Невыносимая тяжесть обрушилась на меня – не за себя, а за него, за всех, кого этот мир покинул, оставив доживать. Я рухнул на банную полку, уткнувшись лицом в его кофту, и разрешил себе то, что не позволял никогда. Я плакал и забывался.

Всхлип разорвал горло, и я проснулся. Сквозь пустоту в душу прорвался гул – сперва колоколов, потом труб. Их дыхание заполняло ничто внутри меня, проникало в сознание и возвышало. Я лежал на холодном мраморе, а в груди что-то плавилось, гудело мое же ночное рычание, обрётшее плоть и мощь:

– Аз есмь!

Эхо прокатилось по залу, прикоснулось к лазуриту, потревожило позолоту. Я поднял руку, и увидел не знакомую худую кисть, а пальцы, отягощённые перстнями с печатями. В них пульсировала сила, она вливалась в меня с момента пробуждения и теперь достигла пика.

Я поднялся с ложа. Где-то вдали, за арками, янтарила звезда – хуже, чем Солнце. Я вытянул руку и приложил столько сил, сколько мог. Свет сменился на очищающе-лазурный и стеснение в груди пропало.

Моя корона весит много, я почти бессмертен, у меня – Империя. Я не живу, покуда не страдаю, а когда страдаю – жить я не хочу. Но что-то заставило меня пробудиться, встать с ложа и вновь распалить Лонце.

Послышался грохот – дверь в покои отворилась, и я увидел Слура – моего советчика. Его глаза сияли, он приблизился ко мне и пал ниц.

– Восстал Румер, о Царь Царей, – его голос был тих и осторожен, словно он боялся разбить хрустальный сон, в котором я пребывал минуту назад.
Я медленно повернул голову, слова долетели до меня, смешавшись с журчанием фонтанов.

– Румер? — переспросил я, задумавшись. – Что им от нас надо?

Слур замер на мгновение, поднял голову и продолжил.

– Не могу знать, но дыхание небес стало сбивчивым, – отчитался слуга.

– Ничего не делайте, – сказал я. – Объяви ему... безмолвие – пусть их мир поглотит абсолютная тишина. Я разберусь с ними позже.

И вот, я сидел на Совете шести. Министры докладывали о текущих планах, архитектор предлагал новый проект – высечь лик Вивиан на обратной стороне луны. Астролог что-то рассказывал о скорости Лонца. Я кивал, чувствуя, как далеко витало моё сознание. Всё это было фоном, шумом, который заглушал нарастающее беспокойство в моей голове.

И в этот момент боковая дверь зала отворилась, в зал вошёл юный курьер. В руках он сжимал свиток, перевязанный чёрной лентой. Я включился.

Все взгляды Совета, давящие и тяжёлые, обратились на него – парень не посмел подойти к столу.

Я взглянул на советника и подал жест. Слур, сидевший справа от моего трона, поднялся. Он подошёл к курьеру, взял свиток и, не глядя на него, вернулся ко мне.

– Повелитель, – его голос звучал шершаво, как плита надгробия. – Весть из Бирюзового Храма.

Он протянул мне свиток, и я взял его – угольная лента распалась сама собой.

Я развернул пергамент. Там не было ни печати, ни длинных речей, лишь одна фраза. Всего несколько слов, начертанных её почерком.

“Я покидаю Вавилон. Не ищи меня”.

Я засопел. Зал, министры, Слур, золотые своды – всё поплыло, и через миг застыло. Беспокойство отступило, его место заняла оглушительная, совершенная тишина – та, что после взрыва.

Я медленно поднял взгляд, бросил его на советника и протянул ему свиток. Кулак сжался так, что видно было каждую косточку, на своды наступила платина. Министры замерли, затаив дыхание – ожидали землетрясения. Ждали, когда их Император сорвётся с трона, испепелит гонца и обрушит арки на их головы.

Я начал слушать тишину, включилась механика.

– Продолжайте, – сказал я, и мой голос прозвучал чужим и плоским. – Как у нас с чудесами?

И я утонул в троне, я сидел там ещё три часа. Я слушал отчёты, я кивал, я издавал указы. Я – правитель. Это были мои последние часы. И больше мне ничего не было нужно.