Возбуждён и очень опасен

— ...а он говорил, что я за все подарки ему деньги должна вернуть! — Катя швырнула оливку в мусорное ведро, но не попала. — Сам, гад, телефон мой в руках держал, как гранату!

Подруги, Катя и Поля, сидели на коробках, лица у них раскраснелись, глаза блестели, а голоса звенели с той хрипотцой, которая обычно появлялась после четвёртого коктейля. Но коктейлей было больше.

— Да они все крысы! — Полина взмахнула стаканом с розовой жидкостью, расплескав половину. — Элл, ну скажи ему... скажи ему что-нибудь... такое! — она бессвязно замахала руками, пытаясь подобрать достаточно обидное слово.

А я молчала. Сидела на полу, прислонившись к холодной плитке, и медленно, как во сне, помешивала свой коктейль длинной трубочкой. «Слёзы русалки» — сладкая, липкая, обжигающе-алкогольная смесь, которая сейчас казалась единственным связующим звеном с реальностью. Меня куда-то от горя и обиды уносило…

Такой же воздух кругом был – гуще сиропа, хотя окно я открыла, не помогало. Просто народа набилось в однокомнатную квартирку, что на балконе даже не помещались.

На кухне, заваленной пустыми бутылками и обёртками от закусок, горела только новогодняя гирлянда над раковиной, хотя за окном поздняя весна. Её мигающие огоньки отражались в стёклах Полькиных очков, которые она давно сняла и судорожно сжимала в руке.

В ушах звенело, картинка плыла.

— Элл, слушай! — Катя сползла с коробки на пол рядом со мной и толкнула меня плечом. От неё пахло текилой и дешёвыми духами. Откинула мои тёмные волосы, завитые для него… Но Егор не придёт, он с другой.

— Вот... вот смотри... — Катька с каким-то пьяным торжеством тыкала пальцем в экран своего телефона. — Дашка... помнишь ту дуру с курсов? Вот... вот она. А вот твоя... твой принц косорылый! Сколько мы тебя будем утешать?! Брось его уже! Не исправится!

Я медленно подняла глаза. Экран слишком ярко светился в полумраке кухни. Фотография из какой-то ленты новостей. Картина маслом: кафе, мой парень Егор сидит вальяжно за столиком. Улыбается так же, как улыбался мне вчера утром. А к нему через стол тянется рыжеволосая Дарья. Её рука лежит поверх его руки. Не просто рядом, а сверху. Уверенно, по-хозяйски.

Весь мир плыл от моих горьких слёз. Дашенька хвасталась связью с новым крашем – фотки одна за другой выставлялись на её странице. Егор так, Егор сяк, Егор её в губы…

Звонкий смех из гостиной, где кто-то включил караоке, музыка из колонок оглушила даже здесь и сквозь неё гулкий голос Полинки:

— Ну? Ну что, Эллочка? Видишь? Видишь, какая тварь!

Всё это слилось в белый шум. Остался только этот пиксельный ад. И комок горячей ваты в горле, который никак не удавалось протолкнуть, поэтому я пила, пила…

И даже зажмурилась, чувствуя, как слипаются нижние ресницы с верхними потёкшей тушью.

Сделала долгий, глубокий глоток. Сладость обожгла, потом по пищеводу разлилось тепло, но оно не коснулось ледяной пустоты внутри.

— Уроды, бля, я полицию вызову!

— Дядь, иди на хуй!

Дружный ржач. Грубый, яростный, доносящийся из прихожей голос взрослого мужика. Возня там какая-то. Соседи волновались.

— Двенадцать часов ночи! — это уже орала бабка.

— Да пошла ты! У нас новоселье! — отвечали ей мои гости.

А я просто проигнорировала это. Смотрела в свой почти пустой стакан, потом на экран Катиного телефона. Фотография всё ещё горела.

Егор возвращается всегда. Возможно, в этом была самая настоящая катастрофа, что я знала – это его временная слабость. Раз десять уже такое было, и я прощала. Вначале это были тайные его похождения, а теперь вот… Не стесняемся!

Он такой классный! Хорошенький, смешной, из приличной семьи, у него своя машина и крутые друзья. Он на тусовках яркая личность. Мой же, зачем ему кто-то кроме меня?! Неужели они все – козлы?! Мой не такой… Я так хотела, чтобы мой парень был верным и любил только меня. Что ему в других? Чего же нет во мне? Он так любит внимание, чтобы вокруг него крутились?

Я уже уходила от него, мы расставались ни раз. Сейчас напишу ему: «всё». А через три дня первая не выдержу, или через четыре дня он.

Орал сосед, стуча кулаком в стену.

Я сделала глоток. Чистый огонь хлынул внутрь, пытаясь сжечь фотографию у меня в голове и убить Егора в сердце.

Не помогло.

Не обращая внимания на Катино:

— Элл, ты куда?

Не обращая внимания на Полинку, не обращая внимания на весь мир, который рушился у меня на глазах, капля за каплей, глоток за глотком, я зажала уши и побежала с кухни.

Окна, ещё не занавешенные шторами, зияли чёрными прямоугольниками в ночи, отражая яркий, неестественный свет люстры-паука, купленной бабулей на распродаже. Уродская люстра.

Вообще вся это квартира, как символ моей жизни, такой же пока ещё голой и неустроенной, как эти стены. Где я стояла на краю кипящего весельем островка и не находила себя. Мне через неделю будет двадцать, и весь мир должен лежать у моих ног, особенно сегодня – в день моего новоселья, день независимости, день, когда я въехала в свою крошечную крепость. Но вместо триумфа полный разгром, и крепость моя оккупирована какими-то маргиналами, бухающими и курящими что-то ужасное.

Он изменил!

Новоселье, в квартире полно друзей, а у меня горе. Чувствовала себя призраком. Праздник отравлен окончательно.

Хотела просто убежать. Сжимая крепко свой телефон, в прихожей споткнулась об вырубившихся парней. Я отмахивалась от дыма. Уроды, всё же притащили эту хрень парящую.

Дверь распахнулась от моего безмолвного толчка. Холодный воздух лестничной клетки, пахнущий пылью и бетоном, ударил в лицо, резко контрастируя с липкой жарой квартиры. Я даже не взглянула на того, кто стоял на пороге. Мне нужна была возможность глотнуть свежего воздуха без обжигающего смеха, музыки и запаха коктейлей.

— Где хозяева? Слышь?

Не ответила, сделала шаг вперёд, намеренно обойдя фигуру в дверном проёме, словно её там и не было. Моё плечо слегка задело что-то твёрдое: косяк или человека, я не поняла и не хотела понимать. В ушах всё ещё звенела музыка, картинка плыла.

Мне нужно было подняться. Подальше. Туда, где тихо.

— Далеко собралась? — спросила фигура, закрывая дверь в мою квартиру.

****

Я отвернулась и, не глядя на незнакомца, пошла вверх по лестнице, к следующему пролёту. Шаги отдавались гулким эхом в тишине, под музыкальное сопровождение отдалённых басов из моей собственной квартиры и очередной руганью снизу:

— Я звоню! Сейчас звоню!

Я дошла до площадки этажом выше. Здесь было прохладнее и намного тише. Свет горел тускло, лишь одна лампа под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на желтые стены.

Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

— Что у вас там? Надолго? Я Матвей. Живу сверху.

Я машинально открыла глаза, но взгляд мой уткнулся куда-то в область его груди. Сознание зафиксировало лишь общие очертания: высокий, очень подтянутый. Не просто «ходит в спортзал», а атлетически сложенный, с той естественной мощью, которая чувствуется даже в состоянии покоя. Широкие плечи подчёркивала тёмная, хорошо сидящая футболка, обтягивающая рельеф грудных мышц. Руки с чётко очерченными бицепсами и венами были свободно опущены, но в них чувствовалась энергия, как в сжатой пружине.

— Ух, ты, — посмеялась я, обалденной скульптуре тела.

Лицо увидела мельком: коротко стриженные русые волосы, резко очерченные скулы, взгляд... Взгляд был не сердитым, а скорее оценивающим, очень внимательным. Он смотрел на меня свысока. И возвышался, возвышался… Точнее я по стенке сползала и сползала. Хороший ремень, возможно даже кожаный, джинсы тёмные… Класс, даже член можно различить в очертаниях… Джинсы завёрнуты до колен, волосатые ножищи, белоснежные носки известного бренда и кроссы, похоже не подделка, тоже из дорогих.

— У вас очень шумно, — продолжил он низким и ровным голосом. — Может, сделаем потише? Полицию уже вызвали наверное. И поздно, нельзя так.

Я кивнула. Не потому, что поняла, о чём он, а потому, что этот кивок был самым простым способом отвязаться. Губы попытались сложиться во что-то похожее на улыбку, я старалась что-то сказать, но получился лишь беззвучный шёпот.

Волна горячей тошноты и невыносимой душевной боли накатила с новой силой. Горло сжалось. Слёзы, которые я так яростно сдерживала перед друзьями, вырвались наружу. Не рыдания, а тихие прерывистые всхлипы сотрясали плечи. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки на коже и смешиваясь с тушью. Подцепляла пальцами и смотрела на эту смесь. Я опустила голову, уткнувшись лицом в локоть, стараясь делать это как можно тише.

Друзья не должны видеть. Никто не должен видеть этот позорный детский плач из-за него. Из-за предателя! Из-за сорвавшегося новоселья.

Я сидела на грязном полу в полумраке чужой лестничной клетки, маленькая, дрожащая, с мокрым лицом и разбитым сердцем.

— Эй! Обидели? — Голос Матвея прозвучал неожиданно близко, спокойно, но без панической жалости.

Слёзы текли сквозь пальцы и капали на пыльную плитку под ногами. А Матвей присел на корточки поодаль, не вторгаясь в моё личное пространство, остался рядом.

— Кто тебя так? — вопрос был прямым, по-мужски.

Так странно: не что вообще случилось, а конкретно так – кто причинил боль.

Неожиданно…

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Тяжесть из-за предательства, стыда и горя не исчезала, а в горле стояла комом.

В этот момент снизу донёсся рёв. Не просто стук, а лязг, грохот, крики. Резкие, официальные голоса перекрыли музыку и шум друзей:

— Полиция! Всем оставаться на местах! Готовим паспорта!

Кто из моих друзей с паспортом на вечеринку пришёл?

Бли-и-ин, папа меня убьёт!

Испуганный визг Кати, пьяный протест кого-то из парней, глухой стук опрокинутой бутылки. Беспредел, достигший апогея, заставил меня вскочить на ноги.

Матвей действовал молниеносно. Его рука сильная, с чёткими венами на предплечье, мягко обхватила моё запястье. Он тоже встал, не дав мне: во-первых, упасть, во–вторых – упасть с лестницы этажом ниже к своей квартире.

Не схватил, а увёл немного в сторону.

— Пошли сюда.

Его голос звучал, как приказ, не терпящий возражений. Он потянул меня не вниз, в разверзшийся ад моей собственной квартиры, а вверх, на следующий пролёт, в густую тень под потолком. На последнем этаже свет не был включён, только узкие полоски с трёх сторон обозначали приоткрытую дверь в квартиру, что располагалась ровно над моей.

Я, ошеломлённая слезами, шумом и этим внезапным прикосновением, позволила увести себя. Ноги двигались автоматически.

Не сразу Матвей затащил меня к себе в обитель, нагнулся над перилами, глядя вниз.

Снизу доносился какофонический ор. Чей-то пьяный голос, визгливый от страха:

— Да, хозяйка Элла! Она куда-то вышла!

Грубый, циничный смех полицейского:

— Верю! Новоселье празднуют, хозяйка «вышла». Отлично устроились!

Я всхлипнула, но теперь это был звук не только горя, но от дикого нелепого недоразумения. Мой дом. Мой праздник. А там врываются, ищут хозяев, а я...

А я стою тут. В темноте, с размазанной тушью и новым соседом, который только что видел мои позорные рыдания. Горькая, пьяная ирония.

Отлично погуляли. Кажется, моих гостей грузили.

Подняла голову. Взгляд встретился с глазами Матвея. Он смотрел на меня всё это время. Интересно, что не с жалостью, а с каким-то... пристальным, тяжёлым пониманием. Взгляд его был ясен, несмотря на обстоятельства. Он видел мою боль, унижение, беспомощность? Видел! И не осуждал. Была какая-то молчаливая солидарность человека, который знает, что такое хаос.

И глаза его, похоже, светлые, и лицо такое же.

Искра. Горячая, колкая, опасная. Она пробежала не по воздуху, а где-то глубоко внутри меня, растопив ледяной ком горя и стыда. Это был не трепет первой встречи, а взрыв ярости, отчаяния и внезапного, дикого вызова. Горе измены превратилось в жажду мести. Немедленной и грязной! Такой же предательской. Жажда затмила все остальные чувства

Этот Матвей всё ещё сжимал мою руку. Кожа на его ладони была шершавой, тёплой и живой.

Я не сводила глаз с соседа. Улыбнулась, точнее оскалилась.

Ну, что, Егорушка, изменил мне? А как ты себя почувствуешь в моей шкуре?

Моя свободная рука поднялась и намеренно, вызывающе легла Матвею на грудь, ощущая под тканью футболки твёрдые мышцы и биение сердца.

— Нет, не отпущу, — сразу, бескомпромиссно предупредил он. — Тебя повяжут вместе со всеми. Отсидишься, и пойдёшь.

Его слова повисли в пыльном воздухе лестничной клетки, смешиваясь с криками полицейских внизу, грохотом опрокидываемой мебели, воплями и матами.

— Может, сейчас хозяев найдут, — закончил Матвей.

С трудом оторвав от меня взгляд, посмотрел ещё раз вниз. Кто-то поднимался, и не церемонясь, незнакомый сосед затащил меня к себе в квартиру.

А я смеялась, жмурясь от яркого света. Тут же припала спиной к стене у входной двери.

— Что смешного? Нестрашно так – в чужой квартире с незнакомым парнем?

Он считал себя парнем. Наверное, так и было, но старше меня однозначно… Лет на пять.

Я заливалась чуть истеричным, откровенно пьяным смехом:

— Я и есть Элла! Я – хозяйка квартиры внизу!