Воздушная кавалерия. Том 4

Возвращение в мир живых было не триумфальным, а тихим и стерильным. Никаких ангельских песнопений, только мерное пиликанье медицинских мониторов и запах антисептиков. Первое, что я увидел, открыв глаза, был не госпиталь, а безликая палата в закрытом медицинском центре Имперской Службы Безопасности. Последним воспоминанием была агония, ощущение разрываемого на части тела, и лицо Арсеньева, искаженное яростью и тревогой. Теперь же боль ушла, оставив после себя лишь глухую, выматывающую слабость и ощущение пустоты, словно из меня вычерпали что-то важное, оставив лишь оболочку, особенно после общения с Волковым.

Два месяца врачи ИСБ, лучшие в Империи, буквально по частям собирали мое тело, используя самые передовые наработки и ту самую медицинскую Пыль, что я притащил в порт. Протокол «Одиночка», как и предсказывала Алиса, едва не сжег меня дотла. Моя нервная система была похожа на оплавленную проводку, внутренние органы на лохмотья. Я выжил чудом, или, если быть точным, благодаря гению Алисы, которая умудрилась не только пилотировать мое тело в бою, но и одновременно вести ювелирные ремонтные работы, не давая ему окончательно развалиться.

Майор Волков навещал меня регулярно. Молча сидел у кровати, его холодные глаза сканировали показания приборов. Он не задавал лишних вопросов о том, что произошло в ангаре. Он уже все знал про японцев, про предательство Барона, про кристаллы. Вся верхушка «Союза Промышленников», причастная к нападению, была арестована в течение суток. Активы заморожены, их самих ждал закрытый трибунал. Барон и Константин исчезли, растворились, словно их и не было. Волков лишь процедил, что это «вопрос времени».

Во время одной из таких встреч он положил на тумбочку мой новый послужной список. В нем лейтенант Кирилл Строганов, офицер Особого Корпуса, героически получив тяжелейшее ранение при исполнении, был «восстановлен» и, ввиду исключительных интеллектуальных способностей, по личному распоряжению Его Высочества цесаревича Алексея, направлен для прохождения полного курса обучения в Императорскую Военную Академию. С полной стипендией и сохранением капитанского звания, которое мне присвоили заочно, но которое, по настоянию Волкова, я не должен был афишировать.

— Считай это отпуском, капитан, — без тени улыбки сказал майор. — Отдохнешь от войны, подучишься манерам. Академия, это знатный гадюшник, где в отпрысков знатных родов пытаются вбить хоть что-то полезное, но для твоих целей идеальный инкубатор. Тебе нужны связи, тебе нужно имя, тебе нужен официальный статус, который не вызовет вопросов, когда ты начнешь работать сам понимаешь на кого. Аристократы никогда не примут выскочку-простолюдина. Но они будут вынуждены считаться с лучшим выпускником Академии, героем войны и личным протеже Наследника.

Я все понял... Это была очередная проверка, почетная, хорошо обставленная, да еще с цыганами, медведями и фейерверком. Меня, убирали с глаз долой на долгий срок, прятали в «золотой клетке» под присмотром сотен глаз, пока наверху решали, что со мной делать дальше и как использовать половчее. Но одновременно давали мне инструмент для полной легализации.

И вот теперь, спустя два месяца медицинских процедур, я стоял перед главными воротами этой самой клетки.

Императорская Военная Академия встречала с, разумеется, имперским размахом и ледяным высокомерием. Гигантский комплекс зданий из белого мрамора и темного гранита, построенный в стиле, который можно было бы назвать «техно-ампир». Колонны и портики соседствовали с ретрансляторами ГИС, а на крышах вместо горгулий сидели автоматические охранные турели. Воздух был пропитан запахом озона, свежескошенной травы и едва уловимым ароматом дорогих сигар.

Парадный плац гудел, как растревоженный улей. Курсанты, вернувшиеся после летних каникул, съезжались на роскошных автомобилях с личными гербами на дверцах. Молодые, холеные, в идеально отглаженных мундирах, они смеялись, обнимались, хвастались новыми клинками богато украшенными позолотой и драгоценными камнями. Все они были отпрысками знатнейших родов Империи, Голицыны, Долгоруковы, Шереметевы. Пусть не все из них первые наследники, но будущая элита, соль земли русской.

И посреди этого праздника жизни стоял я. Не в гвардейском мундире родовой дружины или курсантском кителе, а в сшитом на заказ по моим эскизам темно-сером костюме военного покроя, без лишних деталей, функциональном и строгом. В руке неизменная трость из тёмного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Не для красоты, а по необходимости. Ноги периодически плохо слушались, Алиса часть нервов, считай, заново провела по телу, так что подгон Волкова снова пригодился.

Мое появление не осталось незамеченным. Разговоры стихали, смех обрывался. Десятки пар глаз, презрительных, насмешливых, недоуменных, уставились на меня. Я был чужим, инородным телом в этом выверенном, гармоничном мире. Простолюдин, непонятно как пробравшийся в их святая святых. Они не видели на мне знаков различия, не знали моего имени. Они видели лишь странную, неуместную фигуру в странной одежде, калеку, опирающегося на трость.

Я проигнорировал их взгляды, спокойно прошел через ворота и направился к главному корпусу. Хотя чувствовал взгляды спиной, слышал обрывки шепота за спиной.

— Кто это?

— Посмотри на его одежду… какой-то механик, наверное, ошибся адресом.

— И с тростью… калека. Таких сюда не берут.

В этом и заключался весь цинизм системы. На бумаге, в уставе Академии, было прописано, что все курсанты равны, независимо от происхождения. Что главное, это талант, доблесть и верность Императору. На деле же, этот лозунг был такой же фальшивкой, как и улыбки этих аристократов. Сословная пропасть была здесь непреодолима. И я, Кирилл Строганов, должен был либо перепрыгнуть ее, либо быть низвергнутым в самую грязь.

Что ж, игра началась. И я был готов принять ее правила. Чтобы потом, когда придет время, сломать их все до единого. Страха не было, да и чего бояться, когда уже разок умер по настоящему, а затем прошёлся по краю еще дважды…

***

Кабинет коменданта Академии, генерала от инфантерии Михаила Андреевича Скобелева, племянника того самого «Белого Генерала», был под стать самому заведению, огромный, гулкий, подавляющий своими размерами. Стены, обшитые темным дубом, были увешаны портретами императоров и прославленных полководцев. За массивным столом, на котором не было ни единой лишней бумажки, восседал сам генерал. Сухой, поджарый старик лет шестидесяти, с седыми усами, закрученными на прусский манер, и холодными, выцветшими глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь.

Я вошел, не дожидаясь приглашения адъютанта, и остановился в трех шагах от стола. Моя трость тихо стукнула по наборному паркету, и этот звук в мертвой тишине кабинета прозвучал как выстрел.

— Капитан Строганов, по вашему приказанию прибыл, — доложил я, глядя генералу прямо в глаза. Я намеренно использовал свое новое звание, хотя знал, что формально оно здесь ничего не значит.

Скобелев медленно поднял на меня взгляд. Он не предложил мне сесть, просто смотрел на меня несколько долгих, тяжелых секунд. В его взгляде не было ни любопытства, ни враждебности. Только усталое, ледяное безразличие чиновника, которому навязали очередную проблему.

— Строганов, —наконец произнес он, его голос был сухим, как шорох старого пергамента. — Я прочел ваше личное дело. Точнее, ту его часть, которую мне соизволили предоставить. Впечатляюще, даже слишком для вашего возраста.

Он сделал паузу, ожидая моей реакции, я молчал, как рыба об лёд.

— Вы должны понимать, — продолжил он, — что ваше зачисление сюда, это беспрецедентный случай. Вы не обычный простолюдин по конкурсу, а офицер действующей армии, с боевым опытом и наградами, о которых многие здесь могут только мечтать. Но по документам, вы такой же курсант-первогодка, как и те желторотые аристократы, что сейчас толпятся на плацу. Это создает… административные трудности.

Трудности, какое мягкое слово. Он имел в виду, что мое присутствие ломает всю их выверенную веками систему. Систему, где происхождение определяет все, а заслуги лишь приятное дополнение к титулу.

— Я здесь, чтобы учиться, господин генерал, — ровно ответил я.

— Не сомневаюсь, — в его голосе проскользнула первая нотка иронии. — И все же, я хочу, чтобы мы уяснили несколько моментов. Я не знаю, кто за вами стоит, Строганов, и, честно говоря, знать не хочу. У меня есть приказ из Имперской Канцелярии, и я его выполню. Вы зачислены. Но я хочу, чтобы вы поняли: здесь вы не капитан Строганов, герой Особого Корпуса. Здесь вы курсант Строганов, ноль без палочки. И требования к вам будут даже жестче, чем к остальным.

Он наклонился вперед, его глаза впились в меня.

— Эта Академия не казарма на границе Дальнего Востока. Это храм, где куется будущее Империи. И в этом храме есть свои законы. Неписаные, но нерушимые. Здесь ценят не только силу, но и честь. Не только ум, но и такт. Одно неверное слово, один неверный шаг, малейшее нарушение субординации или кодекса чести, и я лично позабочусь о том, чтобы ваш «отпуск» закончился на гауптвахте, а то и перед трибуналом. Я понятно излагаю?

Это был прямой, неприкрытый ультиматум. Он не собирался меня защищать или делать мне поблажек. Наоборот, он будет ждать, когда я оступлюсь, чтобы с наслаждением вышвырнуть меня вон.

— Более чем, господин генерал, — спокойно ответил я.

— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Тогда еще один момент. Ваша… особенность.

Он кивнул на мою трость.

— Медицинское заключение гласит, что вы полностью здоровы. Однако вы продолжаете пользоваться этим… аксессуаром. В Академии это могут счесть за слабость. Или, что еще хуже, за позерство.

— Это напоминание, господин генерал, — так же спокойно ответил я. — Напоминание о том, что даже самый сильный может оказаться слабым, если проявит неосторожность.

Скобелев нахмурился, пытаясь понять, издеваюсь я или говорю серьезно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он был солдатом старой закалки, и такой ответ, видимо, пришелся ему по душе больше, чем если бы я начал оправдываться.

— Что ж, воля ваша, — буркнул он. — Но не жалуйтесь, если какой-нибудь горячий юнец решит проверить ваше «напоминание» на прочность. Они здесь не любят тех, кто выделяется. Особенно таких, как вы. Идите, курсант. Ваше размещение в восточном крыле, комната четыреста четыре. Адъютант проводит.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я молча развернулся и вышел.

Уже в коридоре, пока я шел за молчаливым адъютантом по гулким, пустым коридорам, я анализировал этот разговор. Скобелев не враг. Пока что. Он – система, холодная, бездушная, консервативная система, которая не терпит аномалий. И я для него самая большая аномалия за всю историю Академии. Он не будет мешать мне специально, но и помогать не станет, будет просто наблюдать со стороны, как стая молодых волков пытается загрызть чужака. А это значит, что я могу рассчитывать только на себя.

И на Алису, конечно.

— Ну что, дорогой хозяин, как тебе прием? — раздался в моей голове ее ехидный голос. — Чувствуешь отеческую заботу и тепло?

— Чувствую запах нафталина и затхлости, — мысленно ответил я. — он видит во мне не человека, а нарушение инструкции. Алиса, мне нужна вся информация по этому Скобелеву. Привычки, слабости, враги, друзья. Все, что сможешь нарыть, генерал точно будет проблемой.

— Уже работаю, — весело отозвалась она. — Но главная проблема тебя ждет впереди. Комната четыреста четыре, восточное крыло, это общежитие для простолюдинов и обедневших дворян. Самая дальняя и самая убогая часть Академии. Похоже, твой «отпуск» будет проходить в спартанских условиях.

Я усмехнулся. Спартанские условия? После казарм батальона, Лисьей Норы и кровавой бани в порту? Да это просто праздник какой-то! Я бы даже сказал санаторий…

***

Если главный корпус Академии был храмом, то восточное крыло оказалось его задворками, местом, куда ссылали все, что не вписывалось в блестящий фасад. Длинные, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, запах сырости и кислой капусты, доносящийся из столовой на первом этаже. Здесь жили те, у кого в родословной не было князей и графов. Курсанты-простолюдины, получившие стипендию за талант, и отпрыски мелкопоместных дворян, у которых из всех богатств остался лишь герб над камином.

Моя комната оказалась угловой, маленькой, как тюремная камера. Железная кровать, шаткий стол, один стул и шкаф. Окно выходило на хозяйственный двор, откуда неслись крики прачек и грохот мусорных баков. Контраст с апартаментами, которые я видел в центральном крыле, где жили аристократы, с отдельными ванными, гостиными и денщиками, был разительным. Меня не просто поселили отдельно, меня демонстративно ткнули носом в мое место.

Я бросил на кровать свой вещмешок и огляделся. Что ж, не пятизвездочный отель, но жить можно. Главное, что здесь был терминал ГИС, хоть и старой модели, но этого было достаточно.

Я не успел даже распаковать вещи, как дверь без стука распахнулась. На пороге стояли трое. Двое остались в коридоре, прислонившись к стене, а в комнату вальяжно вошел третий. Высокий, широкоплечий, с наглой ухмылкой на смазливом лице. Форма на нем сидела идеально, а на воротнике я заметил вышитый герб, который Алиса уже успела идентифицировать, род князей Галицыных. Но это был не сам княжич, а кто-то из его вассалов. Шавка, присланная на разведку.

— Новенький? — лениво протянул он, оглядывая мою скромную обитель с откровенным презрением. —Слышал, у нас пополнение. Говорят, какой-то герой из глухой провинции.

Он подошел ближе, его взгляд остановился на моей трости.

— И даже калека?! Совсем плохи дела в Империи, разве Академию уже инвалидов набирают. Ты хоть ходить-то сам можешь, или тебе горшок принести?

Его дружки в коридоре мерзко заржали, классика жанра.

Я молчал, продолжая стоять спиной к нему, делая вид, что разбираю вещи. Я знал, что любое ответное слово будет воспринято как слабость или агрессия. Лучший ответ в таких ситуациях, это полный игнорир.

Это, видимо, взбесило его еще больше.

— Я с тобой разговариваю, быдло! — прошипел он и сделал то, чего я ожидал. Он протянул руку и попытался выбить трость у меня из-под руки, чтобы я потерял равновесие. Дешевый, школьный трюк.

Но он не знал, что эта трость не просто палка. По моему мысленному приказу наниты в ее основании на микросекунду изменили структуру, создав несколько шипов, которые впились в деревянный пол. Трость стала неподвижной, как вросшая в землю скала.

Рука аристократа с силой ударила по трости. Раздался глухой стук и тут же полный боли и удивления вскрик. Нападавший отдернул руку, на его лице отразилась целая гамма эмоций, от боли до полного недоумения. Он тряс ушибленными пальцами, глядя то на них, то на мою трость, словно не мог поверить в случившееся.

— Какого?.. — прохрипел он.

Не давая ему опомниться, я медленно повернулся.

—Искал что-то, курсант? — спросил я спокойно.

Мое спокойствие, видимо, стало последней каплей. Ярость затопила его лицо, он забыл про боль в руке.

— Ах ты, мразь! — взревел он и, шагнув вперед, замахнулся, чтобы ударить меня в лицо.

Движение было быстрым, но для меня, для моего восприятия, разогнанного Консолью, оно было медленным, как в замедленной съемке. Я видел, как напряглись его мышцы, как полетел вперед кулак. Я не стал уворачиваться, просто сделал короткий шаг в сторону и чуть вперед, пропуская его руку мимо. Одновременно моя левая рука перехватила его за запястье, а правая уперлась в локоть. Легкий толчок, поворот корпуса, и я использовал его собственную инерцию против него.

Он пролетел мимо меня, как мешок с картошкой, и с оглушительным грохотом врезался спиной в железный шкаф. Тот жалобно зазвенел. Аристократ сполз по стенке на пол, глядя на меня совершенно ошалелыми глазами. Он не мог понять, как это произошло. Я не ударил его, почти не применил силу, фактически просто помог ему упасть.

Его дружки в коридоре замерли, ухмылки сползли с лиц. Они ожидали увидеть избиение калеки, а увидели, как их здоровенный приятель был уложен на лопатки за долю секунды. Я подошел к нему и, наклонившись, тихо, чтобы слышал только он, произнес:

— Еще раз войдешь в мою комнату без стука, я сломаю тебе что-нибудь посерьезнее, чем пальцы. А теперь свали в закат, и передай своему хозяину, что я не люблю, когда ко мне присылают мелких шавок. Если у него есть ко мне вопросы, пусть задаст их лично.

Я выпрямился, перехватив свою трость и, опираясь на нее, как ни в чем небывало, вернулся к своему вещмешку.

Парень на полу, тяжело дыша и постанывая, кое-как поднялся на ноги. Он бросил на меня взгляд, полный уже не презрения, а смеси страха и чистой, концентрированной ненависти. Молча, пошатываясь, он вышел из комнаты.

Я знал, что это было только начало. Я не просто унизил его, бросил вызов всей их стае.

***

Ночь опустилась на Академию, за окном стихли звуки хозяйственного двора, из коридора больше не доносились шаги и голоса. Наступила тишина, но это была не та тишина, к которой я привык. Не тишина перед рассветной атакой, а напряженная, звенящая тишина логова, где каждый шорох может означать приближение хищника.

Я сидел за шатким столом, на экране старенького ГИС-терминала горел ровный свет экрана. Для любого, кто заглянул бы в мою комнату, я просто читал устав Академии. Но в моей голове разворачивалась совсем другая картина.

— Ну, признавайся, дорогой хозяин, тебе ведь понравилось? — голос Алисы был полон веселья и ноток требования похвалы. Ее мелка голографическая проекция сидела на моем плече, болтая ногами.

— Понравилось что? — спросил я, не отрывая взгляда от устава.

— Как ты этого павлина расписал! Эффектно, быстро, и главное унизительно. Я записала его выражение лица, буду пересматривать, когда станет скучно.

— Это было необходимой мерой, — сухо ответил хвостатой. — Демонстрация силы, чтобы избежать дальнейших мелких провокаций. Теперь они будут действовать осторожнее, но более грязно.

— Уже действуют, — кивнула Алиса, и ее лицо стало серьезным. — Я закончила первичный анализ. Сеть Академии, это дырявое решето. Безопасность на уровне домофона в старой хрущевке в твоей прошлой жизни. Я получила доступ к низкоуровневым административным протоколам. Расписание, личные дела курсантов, преподавательский состав, рейтинговая система… все как на ладони.

Передо мной вспыхнула большая проекция, которую видела только я, на ней развернулась схема. Академия предстала в виде многоуровневой структуры, пронизанной линиями социальных связей.

— Как я и думал, — пробормотал я. — Три основные фракции.

— Именно, — подтвердила Алиса. — Первая, самая многочисленная и влиятельная, назовём их «Аристократы крови». Это старое дворянство, потомки разного рода Голицыных, Долгоруковых, Оболенских и прочих и прочих. Считают Академию своей вотчиной. Их лидер князь Дмитрий Голицын, третьекурсник. Тот самый, чьего холуя ты сегодня приложил. Очень сильный Кинетик, специализация огонь. Высокомерен, жесток, не терпит конкуренции. Он твой главный противник.

На дисплее высветилось досье на высокого, темноволосого юношу с надменным взглядом. Рядом список его достижений, побед на дуэлях и характеристика от преподавателей: «Одарен, но несдержан. Склонен к неоправданной жестокости».

— Вторая фракция «Служивые дворяне», — продолжила Алиса. — Потомки тех, кто получил титул за верную службу. Они не так богаты и влиятельны, как первые, но именно из них выходят лучшие офицеры и администраторы. Их негласный лидер Елена Воронцова. Да-да, та самая красавица-блондинка, на которую ты пялился на плацу.

- Ни на кого я не пялился – буркнул в ответ, но под мерзкое хихиканье почувствовал, как краснеют уши.

Рядом с портретом Голицына появилось изображение Елены Воронцовой. Строгое, красивое, умное. Досье было безупречным: отличница по всем предметам, лучшая на курсе по тактике, дочь генерала.

— Она держится особняком, но ее уважают. Она презирает спесь «аристократов крови», но и с простолюдинами особо не водится. Нейтральная сила, но потенциально может стать важным союзником.

— А третья фракция? — спросил я.

— А третья, это мы, — вздохнула Алиса. — «Простолюдины». Нас мало, процентов двадцать от всего состава. Талантливые ребята со всей Империи, поступившие на казенный счет. Держатся вместе, стараются не отсвечивать, потому что знают: один неверный шаг, и ты вылетишь, их никто не защитит. До твоего появления у них не было лидера. Теперь… теперь все будут смотреть на тебя.

Я потер виски, картина вырисовывалась безрадостная. Я оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, могущественные и спесивые аристократы, которые уже видят во мне врага. С другой запуганные и разобщенные простолюдины, которые будут ждать от меня чудес. И над всем этим холодное, безразличное руководство Академии.

— Что по рейтинговой системе? — сменил я тему.

— А вот это самое интересное, — оживилась Алиса. — Рейтинг здесь, это все! Он определяет твое положение, твое будущее распределение, даже размер стипендии. Баллы начисляются за все: оценки, физическую подготовку, участие в учениях, научные работы. Но есть и особая часть, боевые выходы.

На экране появился список, короткие вылазки в аномальные зоны, патрулирование, зачистка территорий от изменённых зверей. Участие добровольное, и, судя по статистике, аристократы в них почти не участвовали. Зато те немногие простолюдины, что пробивались наверх, делали это именно за счет боевых выходов.

— Это их лазейка, — пояснила Алиса. — На поле боя титул не имеет значения. Там важны только навыки, каждый успешный выход, это огромный плюс к рейтингу и, что еще важнее, к репутации среди солдат и младших офицеров, кто служит на границе Империи или в аномалиях. Это твой путь, дорогой хозяин. Через боевые выходы ты можешь не только подняться в рейтинге, но и собрать вокруг себя верных людей.

Я кивнул. План был очевиден, пока аристократы будут соревноваться в изяществе фехтования и знании генеалогического древа, я буду делать то, что умею лучше всего, воевать, жёстко, по-настоящему.

— Хорошо, Алиса. Составь мне оптимальное расписание. Максимум практических занятий, инженерия, тактика, стрельба. Минимум бесполезной ерунды вроде бальных танцев и геральдики. И запиши меня на ближайший боевой выход. Неважно куда, чем опаснее, тем лучше.

— Уже сделано, — улыбнулась она. — Послезавтра, патрулирование Карельской аномалии. Низкий уровень опасности, но, по слухам, там в последнее время активизировались мутировавшие рыси. Отличный шанс показать себя.

Я посмотрел на досье княжича Голицына, которое все еще горело на моем виртуальном экране.

— Он будет мешать, — сказал Алисе. — На каждом шагу, он и его свора.

— Несомненно — согласилась Алиса. — Паренёк уже считает тебя личным врагом, особенно после того, как ты посмел посмотреть на его «невесту», Воронцову. Судя по перехваченным сообщениям в их закрытой сети, он готовит тебе «теплый прием» на первых же полевых учениях.

— Пусть готовит, — я закрыл устав и выключил терминал. — Составь мне психологический портрет на него и на всю его свиту. Мне нужно знать их слабые места, их страхи, их болевые точки. В этой войне информация будет моим главным оружием. Сломать ему руки я всегда успею.

Я лег на жесткую кровать, закинув руки за голову. Ночь была тихой, но я знал, что это затишье перед бурей. Четыре года откровенного геморроя, хотя неизвестно, что лучше, академия или кровавая баня в порту, где именно я положил сотню бойцов японцев и пятерых Кинетиков. Алиса не раскрывает подробностей до сих пор, уцепившись за версию, озвученную Волковым. А все расспросы про сестру записывает мне в галлюцинации или защитную реакцию психики. Ничего, я умею ждать, тем более Консоль стала более отзывчивой, всё глубже интегрируясь в моё сознание. Это дало мне возможность увидеть первые ключики к самой Алисе. Настанет момент, когда я смогу задать прямой вопрос-приказ, которой моя хвостатая помощница не сможет обойти…