Возможно

Огромный вездеход резко остановился, и я невольно застонала.

— Мамочка, всё хорошо? — подбежала Маша и заморгала зелёными глазами.

— Всё хорошо, доченька, с мамой всё хорошо, принеси воды.

Она пошла к канистре, а я приподнялась на локтях и взглянула в узкий иллюминатор. Вокруг бескрайняя снежная равнина с редкими холмами, нет ни деревьев, ни зданий. Всё утонуло в многометровой толще снега, который не таял долгие годы.

— Вот, мамочка.

Я взяла стакан и отхлебнула прохладной воды. Уже легче. Собрав силы, я села и от боли взялась за голову. Чёртова мигрень, она меня доконает. Пальцы массировали виски, отгоняя приступ, но это не помогло.

Я взглянула на прядь седых волос, упавших на матрас, и тяжело вздохнула. От радиации нет спасения, мне осталось недолго. Но пока жива, стоит насладиться тем, что есть.

— Машенька, помоги мне. Хочу сходить к папе.

Дочь сразу подскочила и помогла встать. Для своих десяти, она очень сильная. Моё солнышко. Я отвела взгляд в сторону, чтобы Маша не заметила, как мне тяжело идти. Нельзя показывать слабость, пусть думает, что всё хорошо.

— Папа говорит, что осталось немного, скоро мы приедем на юг и будет тепло! — весело тараторила Маша. — Там не будет снега, только реки, земля, пальмы и бибизяны.

— Обезьяны, — улыбнулась я и открыла дверь в кабину вездехода.

Наш единственный транспорт, дом и спасительный бункер. Огромная машина с таким трудом восстановленная из остатков полярной техники.

— Как ты, дорогая? — спросил Степан и помог мне сесть в пассажирское кресло.

— Всё хорошо, проснулась от рывка. Почему стоим?

— Лопнул третий буксировочный трос, нужно выйти и починить, пока тепло.

Эти слова вызвали улыбку, а взгляд непроизвольно переместился на висящий по ту сторону стекла градусник. Минус сорок три. Ну да, по сравнению с ночными минус восемьдесят — вполне тепло. Можно выйти без скафандра.

Мне так этого захотелось, что слабость моментально прошла. В глазах загорелась решимость, и я бодро встала.

— Я с тобой. Хочу прогуляться.

— Ура! — радостно захлопала в ладоши Маша. — Можно мне с вами? Ну пожалуйста!

Муж оценивающе на меня посмотрел, а в его глазах промелькнуло сомнение. Не хочет рисковать, но и отказать не может.

— Не волнуйся, — обняла я его. — У меня ещё есть силы. Я же обещала, что выдержу поездку.

— Хорошо, — поцеловал он меня. — Не отходи дальше десяти метров.

Я с улыбкой кивнула, но тут же зашлась кашлем. Ноги подкосились, и сумела устоять только благодаря мужу. Кого я обманываю? Сил совсем нет.

Он отнёс меня на кровать и поцеловал. Подушка под голову, лекарство. Его забота — единственное, что осталось светлого в этом мире.

Маша расстроилась, но не подала виду. Молча стала одеваться, хотя иногда бросала на меня грустный взгляд. Степан в это время копался в инструментах. Починить лопнувший трос — дело жизни и смерти, и я в очередной раз прокляла свою слабость.

Бесполезная обуза, только трачу так необходимую пищу, а итог всё равно один. Смерть, как и у всех, кто остался позади в Мурманске.

Северный город, омываемый тёплым течением. Я родилась в нём, выросла, получила образование, вышла замуж и родила дочь. Ничего не предвещало беды, но в один странный год зима не закончилась.

Прошёл март, апрель, май, а морозы лишь крепчали. Учёные забили тревогу, но опоздали. Глобальное похолодание развилось так стремительно, что люди тысячами замерзали как на улицах, так и в домах. Кто-то сразу уехал, кто-то стал запасаться продуктами, но в сентябре температура опустилась ниже минус восьмидесяти, а дальше градусники уже не показывали. Стало понятно — это конец. В один момент пропало электричество, а с ним и связь. Никто не знал, что происходило в остальном мире. Люди выживали как могли. Запирались в домах, грелись всем, чем только могли, но тепла катастрофически не хватало.

Нас спасло расположение. Мы жили в своём доме на окраине города, а не в продуваемой всеми ветрами многоквартирной коробке. Степан обложил стены снежными блоками в два метра толщиной на манер иглу, а кроме обычной еды запасся сухим кормом для собак.

Я тогда не понимала зачем и устроила скандал, но время расставило всё по своим местам. Пара жменек этой гадости утоляли голод и не требовали никаких затрат на готовку, что позволяло направить все ресурсы на поддержание тепла.

Так мы продержались зиму. Но весной ничего не изменилось. Температура не поднималась выше минус тридцати, и бегство стало единственным выходом.

К тому времени в городе осталось всего пара десятков жителей. Обозлённые и замёрзшие, они заливали в автомобили последние остатки топлива и уезжали. Но не мы.

Это был самый серьёзный разговор с мужем в жизни. Отправиться вместе со всеми на юг или рискнуть и поехать на север. На острове Нортбрук располагалась полярная станция с единственным в своём роде передвижным ядерным реактором — проект «ГРЭМ». Я участвовала в его разработке и была уверена, что мы сможем выжить только благодаря мощи атома.

Степан сомневался. В случае неудачи мы были обречены, но путь в Санкт-Петербург так же таил опасности. Теоретически расстояние одинаковое, но любой затор на дороге мог стать причиной смерти, а на льду таких сложностей не было. Это стало главным аргументом. И, как выяснилось в последствии, — верным решением.

Полярная станция встретила нас могильной тишиной. Ни людей, ни животных только снег и смерть. Это стало шоком.

Как они могли погибнуть при работающем реакторе? Или он вышел из строя?

Ответ хранился в журнале. Если на материке похолодание шло постепенно, то на острове изменения были стремительные. За одну ночь температура упала до минус ста сорока градусов, на реакторе закоротило несколько датчиков, и он аварийно отключился.

В обычной ситуации запустить несложно, но в такой мороз никто не смог преодолеть двести метров, отделявших реактор от жилых построек. Тела полярников так и остались лежать замёрзшими в снегу, а нам осталось лишь воспользоваться пустующей станцией. Запас провизии на много лет, топливо и одиночество.

За лето мы обложили снежными блоками все строения. Выложили между ними тоннели и укрепили их льдом. Реактор давал огромное количество энергии, но даже она не была бесконечной.

Я это поняла после второй зимы. Ресурс топливного элемента — пять лет, а с момента первого запуска реактора прошло уже три. Нам оставалось всего два года, и либо климат восстановится, либо смерть. Радио молчало, как и спутниковый телефон, мы не знали, что делать, и решили уехать.

Огромный вездеход-тягач, который в своё время притащил реактор, стал нашим новым домом. Мы утеплили его как могли, а во время подготовки реактора к транспортировке произошёл выброс радиоактивного вещества. Ошибка или коварное стечение обстоятельств, но на несколько минут защита дала сбой. Излучение забрало моё здоровье, и всё легло на плечи мужа.

Он справился. Находил время на всё, заботился обо мне, дочери и сам закончил сборы. А теперь мы больше месяца в пути.

Я посмотрела на белоснежную равнину с редкими буграми. Степан ковырялся с тросом, а Маша скакала по снегу. Такая радостная, такая беззаботная. Вот она подошла к снежному холму и попробовала на него взобраться. Рыхлый снег не позволил это сделать, но Маша пробовала снова и снова, пока он не осыпался небольшой лавиной, накрыв дочку с головой.

— Степан! — сквозь кашель закричала я, хотя он всё равно не мог меня услышать.

Всё в порядке, муж рядом и уже вытащил Машу из-под снега. Она цела, но лучше бы вернулась в вездеход. Видимо, Степан тоже так решил и через минуту уже был в шлюзе. А когда они вошли, я обняла дочь. Моё солнышко.

— А меня снегом засыпало! — радостно затароторила она. — Я такая прыг, а он ух!

— Не пугай меня так больше, сходи, разогрей что-нибудь покушать.

Как только она ушла, я посмотрела Степану в глаза.

— Ты знал?

— Да.

— Едем дальше?

— Да.

Он поцеловал меня и пошёл к шлюзу, чтобы починить злополучный трос, а я посмотрела в иллюминатор. Сошедший с холма снег обнажил спрятанную под ним фигуру, и сердце сжалось. Не здесь, не сейчас. Я ещё раз взглянула на голову Сфинкса и отвернулась. Возможно, на экваторе будет тепло. Возможно…