Вознесение

Нью-Йорк дышал сквозняками. В окнах напротив мерцали голубые экраны — город никогда не спал по-настоящему, только дремал тревожным сном, переворачиваясь с боку на бок каждые полчаса. Где-то далеко внизу гудели поезда метро, похожие на китов, заблудившихся в подводных пещерах из бетона и стали.

Алекс сидел у монитора в той особенной позе, которую его тело выучило за месяцы безделья — спина согнута крючком, одна нога поджата под себя, вторая болтается, цепляясь носком за ножку стула. Наушники плотно сидели на ушах, отгораживая его от мира звуковой стеной из гитарных риффов и барабанных дробей. Пальцы механически скользили по колёсику мыши, перелистывая бесконечную ленту — новости, мемы, видеоролики, комментарии к комментариям.

Время текло, как патока. Три часа ночи становились четырьмя, четыре — пятью. В углу экрана моргала иконка непрочитанного сообщения от мамы: «Работаю до утра. В холодильнике суп». Алекс смотрел на неё краем глаза, но не открывал. Открыть сообщение означало признать, что время существует, что завтра придёт и потребует от него каких-то действий.

Он заметил, как воздух в комнате изменил свой вес. Сначала это было похоже на то чувство, которое возникает перед грозой — едва уловимое натяжение, словно невидимые струны настроились на другой лад. Потом запах. Не резкий, не неприятный — просто чужой. Пахло старой бумагой, сухими чернилами и чем-то ещё, что невозможно было определить.

Алекс оторвал взгляд от экрана и застыл.

На стуле у окна, том самом стуле, на который он каждый день складывал чистое бельё, сидел незнакомец. Мужчина средних лет в тёмном камзоле с множеством мелких пуговиц, в белом жабо, которое выглядело так, будто его только что отутюжили. На голове — аккуратный парик восемнадцатого века. Он сидел прямо, руки сложил на коленях, и смотрел на Алекса с выражением терпеливого внимания, как профессор, ожидающий, пока студент закончит читать вопрос.

«Я схожу с ума», — подумал Алекс и сделал то, что делал всегда, когда реальность становилась невыносимой — нырнул обратно в экран. Но пальцы дрожали, курсор прыгал, и буквы расплывались перед глазами.

«Прошу простить внезапность», — сказал незнакомец. Голос звучал отчётливо, несмотря на наушники, словно произносился не снаружи, а где-то внутри головы. Спокойный, размеренный, с лёгким немецким акцентом. «Меня зовут Иммануил Кант. Мне нужна ваша помощь».

Алекс резко стянул наушники. Тишина ворвалась в уши, принеся с собой гул города, тиканье настенных часов и стук собственного сердца. Он зажмурился, сосчитал до десяти, открыл глаза. Человек в парике по-прежнему сидел на стуле, по-прежнему смотрел с той же терпеливой внимательностью.

«Это галлюцинация», — прошептал Алекс. «Я недосыпаю. Или это побочка от маминых таблеток».

«Вполне естественная реакция», — согласился Кант. «Человеческий разум сопротивляется тому, что не укладывается в привычные категории. Но позвольте задать вопрос — если я галлюцинация, то зачем вы со мной разговариваете?»

Алекс почувствовал, как в ушах нарастает знакомое звенение — предвестник панической атаки. Руки стали влажными, дыхание сбилось. Мир начал сжиматься к одной точке, где был только страх и больше ничего.

Он вскочил так резко, что стул покатился назад, и бросился к ванной. В аптечке мамы стояли аккуратные ряды пузырьков — она была хирургом, привыкла к порядку во всём. Алекс схватил первый попавшийся блистер — что-то успокоительное — и выдавил две таблетки прямо в ладонь. Запил тёплой водой из-под крана, которая отдавала хлоркой и металлом.

Сахарная оболочка растворилась на языке, оставив горьковатый привкус. Алекс вцепился в раковину и стал дышать — вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Техника, которой его научил психолог, когда всё только начинало рушиться.

Когда он вернулся в комнату, Кант сидел на том же месте. Более того — беспорядок вокруг словно сам собой начал выстраиваться в более аккуратные конфигурации. Кабель от зарядки, который обычно валялся змеёй под столом, теперь лежал ровной дугой. Кружка из-под вчерашнего чая стояла точно в центре подставки. Даже пыль на мониторе казалась распределённой более равномерно.

«Что ты такое?» — спросил Алекс, плюхнувшись обратно в кресло.

«Я — то же, что и вы. Человек. Вернее, то, что от него остаётся», — ответил Кант. «Но это долгий разговор. А пока позвольте спросить — что вы сейчас делаете?»

Алекс жестом показал на экран, где всё так же мелькали картинки и текст. «Читаю интернет».

«Читаете или прячетесь?»

«А какая разница?»

«Огромная. Чтение предполагает цель — получить информацию, развлечься, узнать что-то новое. Прятанье — это попытка избежать чего-то. Так что же вы делаете?»

Алекс хотел соврать, но что-то в голосе Канта — не строгость, не осуждение, а просто честное любопытство — заставило его остановиться.

«Прячусь», — признался он.

«От чего?»

«От всего. От завтра. От того, что нужно что-то делать. От того, что я полное ничтожество».

«Интересно», — Кант чуть наклонил голову. «А если это правило — прятаться от неприятного — вы хотели бы, чтобы ему следовали все люди?»

«Что?»

«Представьте мир, где каждый прячется от проблем. Врачи прячутся от больных, учителя — от незнающих, родители — от детей. Хотели бы вы жить в таком мире?»

Алекс почувствовал раздражение. «Ты кто такой, чтобы читать мне лекции?»

«Тот, кто провёл жизнь, размышляя о том, как поступать правильно», — спокойно ответил Кант. «И тот, кто знает — прятанье никого ещё не спасло. Оно только откладывает встречу с реальностью».

Алекс развернул кресло к экрану. «Тогда оставь меня в покое. Пусть я встречу её позже».

«Если бы вы действительно хотели покой, вы бы выбрали сон», — заметил Кант. «Но вместо этого включили игру».

Точно. Пальцы Алекса уже сами собой кликнули по иконке стратегии — той самой, где можно было строить цивилизации, управлять армиями, чувствовать себя всемогущим. Загрузочный экран расцвёл яркими красками, заиграла эпическая музыка.

«Игры — это другое», — пробормотал он, настраивая яркость до максимума. Может быть, свет экрана действительно сможет вытеснить призрака. Или галлюцинацию. Или кто он там.

«Конечно, другое», — согласился Кант. «Там вы можете быть тем, кем хотите. Принимать решения и видеть результат. Чувствовать себя важным».

«Да».

«Но когда игра закончится, вы по-прежнему будете здесь. В этой комнате. С теми же проблемами».

«Игра не закончится. Их много».

«Александр...»

Алекс вздрогнул. «Откуда ты знаешь моё имя?»

«Я знаю многое. Знаю, что вы окончили колледж с красным дипломом. Что писали рассказы и мечтали издать книгу. Что работали в магазине комиксов и могли часами спорить о том, кто сильнее — Халк или Супермен. Что любили девушку по имени Джулия и думали, что она — навсегда».

Сердце пропустило удар. «Прекрати».

«Что потеряли работу, когда магазин обанкротился. Что узнали об измене в самый неподходящий момент. Что отец умер, так и не увидев, кем вы станете».

«Хватит!» — Алекс стукнул кулаком по столу. Мышь подпрыгнула. «Ты не имеешь права!»

«Право — интересное слово», — задумчиво произнёс Кант. «Имею ли я право говорить правду? Имеете ли вы право прятаться от неё? И кто решает, где заканчивается одно право и начинается другое?»

Алекс схватился за наушники, но Кант поднял руку.

«Подождите. Ещё один вопрос. Как долго вы собираетесь здесь сидеть?»

«А что не так с тем, чтобы сидеть?»

«Ничего. Если это ваш выбор. Но выбор ли это? Или избегание выбора?»

На экране ожидала пауза. Цивилизация замерла в ожидании указаний великого правителя. А великий правитель сидел в засаленной футболке среди крошек от чипсов и не мог решить, стоит ли построить ещё одну ферму.

Тишина затягивалась. Где-то внизу прогудел сигнал — может быть, скорая, может быть, полиция, может быть, просто кто-то торопился на работу к началу смены. Мир продолжал вращаться, и людям было дело до других людей.

«Время пятого утра», — сообщил Кант. «Скоро ваша мать вернётся домой».

«Откуда ты...» — Алекс осёкся. Конечно, он знал. Он знал всё.

Дверь щёлкнула тихо — мама всегда старалась не шуметь, когда приходила с ночных смен. Алекс услышал, как она осторожно ставит обувь у входа, вешает куртку, идёт на кухню. Звук открывающегося крана. Она мыла руки — профессиональная привычка.

Потом шаги в коридоре. Лёгкий стук в дверь.

«Алекс? Ты не спишь?»

Он быстро закрыл игру и открыл какую-то статью — пусть думает, что он читает что-то полезное.

«Зайди», — сказал он.

Эвелин появилась в дверном проёме. Усталое лицо, волосы убраны в тугой хвост, синие круги под глазами. Но взгляд острый, внимательный — хирургический взгляд, привыкший замечать детали.

«Аптечка открыта», — сказала она без предисловий.

«А».

«Что принимал?»

«Ничего особенного. Голова болела».

Она подошла ближе, и Алекс почувствовал знакомый запах — антисептик, стиральный порошок, лёгкий парфюм, который она наносила утром и который к концу смены почти выветривался. Запах мамы. Запах безопасности.

«Алекс», — голос мягкий, но в нём слышалась профессиональная тревога. «Ты в порядке?»

«Да. Всё нормально».

Она посмотрела на него так, как смотрят врачи на пациентов, которые врут о симптомах. Потом вздохнула.

«В холодильнике суп. Разогрей, если проголодаешься. И попробуй поспать, хорошо? Уже утро».

«Хорошо».

«Я приготовила бутерброды на завтра... то есть на сегодня. Если захочешь выйти на прогулку или...»

«Мам, всё нормально. Правда».

Эвелин постояла ещё немного, словно хотела что-то добавить, но только кивнула.

«Спокойной ночи, сынок».

«Спокойной ночи».

Дверь закрылась. Алекс услышал, как мама идёт к себе в спальню, как скрипит её кровать. Через несколько минут дом погрузился в тишину.

«Она знает», — сказал Кант.

«Что знает?»

«Что вы не в порядке. Что принимаете её лекарства. Что лжёте ей. Что стали для неё обузой».

«Я не...»

«Она работает по четырнадцать часов, чтобы оплачивать эту квартиру. Покупает еду, которую вы почти не едите. Стирает вещи, которые вы почти не пачкаете, потому что почти не выходите из дома. Оставляет записки, которые вы не читаете. А когда приходит домой усталая, ещё и волнуется за вас».

Каждое слово било точно в цель. Алекс сжался в кресле.

«Она никогда мне этого не скажет».

«Конечно, не скажет. Она любит вас. Любовь иногда означает молчать о том, что причиняет боль».

«Тогда всё в порядке».

«Действительно? А если это правило — позволить близким молча страдать из-за вашего бездействия — вы хотели бы, чтобы все следовали ему?»

Алекс закрыл глаза. В голове всплывали картинки, как кадры из фильма, который он не хотел смотреть.

Витрина в магазине комиксов. Его руки аккуратно расставляют фигурки, выравнивают корешки графических романов. Спор с покупателем о том, почему «Песочный человек» Геймана лучше «Хранителей» Мура. Ощущение, что он на своём месте, что занимается тем, что понимает и любит.

Потом — Джулия. Смешок над его шуткой. Рука на его плече. Поцелуй в кафе возле кампуса. «Я люблю, как ты рассказываешь истории», — говорит она. Планы на лето. Планы на жизнь.

Друг Марк. Совместные походы в кино, споры о книгах, помощь с переездом. «На тебя можно положиться», — говорит он. «Ты настоящий друг».

Отец. Терпеливо объясняет, как подключить новую видеокарту. «Ты умный парень, Алекс. У тебя всё получится. Главное — не сдавайся». Запах его одеколона. Крепкие руки. Уверенность в том, что папа всё знает и всё может исправить.

А потом всё рушится.

Хозяин магазина со скорбным лицом: «Мне очень жаль, ребята. Интернет убивает наш бизнес». Коробки с личными вещами. Последний взгляд на витрину.

Джулия плачет в телефонной трубке: «Прости, это случайно получилось. Мы выпили, и... Прости. Я не хотела». А потом Марк, неловкий, виноватый: «Слушай, мы не планировали. Просто так вышло. Ничего не значащая интрижка. Понимаешь?»

Больница. Отец в палате интенсивной терапии, подключённый к аппаратам, которые пищат и дышат за него. Слабый голос: «Позаботься о маме, сынок. Обещаешь?»

И он обещал. А потом отец умер, и Алекс переехал к маме, думая, что поможет ей справиться. Вместо этого он сам развалился. Стал тем, кого нужно было жалеть, кормить, за кого нужно было волноваться.

«Всё развалилось», — прошептал он.

«Да», — согласился Кант. «И что вы делаете сейчас?»

«Сижу…».

«И как долго собираетесь сидеть?»

«Не знаю».

«А что, если я скажу вам, что есть другой путь?»

Алекс открыл глаза. Кант сидел всё так же прямо, но в его взгляде появилось что-то новое — не жалость, не снисхождение, а что-то вроде профессионального интереса.

«Какой путь?»

«Путь того, кто берёт ответственность за свои поступки. Кто помогает другим. Кто находит смысл не в избегании страдания, а в его преодолении».

«Звучит красиво. Но я не герой».

«Героем не рождаются. Им становятся. Одним выбором за раз».

За окном начинало светать. Город просыпался — где-то включались чайники, заводились машины, открывались первые кафе. Люди шли на работу, решали проблемы, заботились друг о друге. Жили.

«Зачем ты здесь?» — спросил Алекс.

«Затем же, зачем врач приходит к больному», — ответил Кант. «У вас есть то, что нужно другим. Талант, которого вы пока не понимаете».

«Какой талант?»

«Видеть тех, кого никто не видит. Слышать тех, кого никто не слышит. Помогать тем, кто застрял между жизнью и смертью».

«Ты говоришь загадками».

«Потому что некоторые вещи нельзя объяснить сразу. Их нужно показать». Кант встал со стула. «Завтра ночью я вернусь. Если вы захотите узнать больше — я расскажу. Если нет — продолжайте сидеть здесь. Но помните: каждый день, проведённый в бездействии, — это день, украденный у тех, кому вы могли бы помочь. И день, украденный у человека, которым вы могли бы стать».

Он направился к окну. Алекс проморгал, и Канта не стало.

Комната опустела. Но беспорядок остался разложенным по более аккуратным позициям. И в воздухе ещё держался запах старой бумаги и времени.

Алекс посмотрел на экран. Статья, которую он открыл для мамы, рассказывала о новых методах лечения депрессии. Он не помнил, как её нашёл.

На кухне тикали часы. В холодильнике ждал суп. А на столе лежала записка мамы, которую он не читал: «Люблю тебя. Всё будет хорошо».

Он сидел и смотрел на эти слова, пока за окном совсем не рассвело.