Возрождение Расколотого Бога

Прошло три месяца с той поры, как небо над Долиной обрело новый неизменный ориентир. Дерево-Страж, сплетённое из багрового обсидиана и золотого света, было немым укором и величайшим утешением одновременно. Его ветви, подобные застывшим молниям, пронзали небо, а корни, казалось, врастали не только в скалы, но и в саму душу этого места. Воздух вокруг него вибрировал от сдержанной мощи, а в сердцевине пульсировал тот самый двойной ритм — отголосок величайшей жертвы и незабываемой победы.

Жизнь в Долине, преодолев первоначальный шок, медленно, но верно возвращалась в новое русло. Была уже не просто жизнью, а жизнью после. После Архитектора. После Разлома. После конца света, который так и не наступил.

Лунан, чьё молчание стало ещё глубже, а движения — ещё грузнее, теперь проводил долгие часы у своих горнов. Но он ковал уже не только мечи и наконечники для стрел. По ночам, при свете единственной коптилки. Его натруженные пальцы вытачивали из обсидиановой стружки и золотой проволоки, добытой из самородного серебра шахты, тонкие, почти невесомые подвески в форме листа с двойной багрово-золотой прожилкой. Он никому их не дарил, но каждый в Долине знал — это его тихая личная скорбь. Память о друге, ставшем частью пейзажа.

Айлин взяла на себя заботу о самом Дереве. Вернее, о том, что осталось от Сердца Долины. Маленькое посеревшее деревце они аккуратно пересадили в тень великана-стража. Оно не погибло, но и не росло — затаилось, черпая силы из нового могучего источника. Айлин подолгу сидела рядом, положив ладони на землю, и слушала. Она не слышала ни голоса, ни шёпота, лишь ровный спокойный гул, похожий на отдалённый прибой. Но иногда, в самые тихие предрассветные часы, ей казалось, что сквозь этот гул пробивается что-то иное. Крайне знакомое. Как лёгкое прикосновение к плечу, полное безмолвной поддержки.

Именно в такое утро она нашла там Кэда.

Юноша сидел, поджав колени, спиной к старому Сердцу и лицом к Древу-Стражу. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали, а пальцы судорожно впивались в собственные локти.

— Он не спит, — тихо произнёс Кэд, не открывая глаз, словно угадав её приближение. Его голос был хриплым от напряжения.

Айлин опустилась рядом.
— Я знаю. Он всегда на страже.

— Нет, — Кэд резко покачал головой и взглянул на неё. В его глазах, столько повидавших ужаса, теперь горел иной огонь — не страх, а лихорадочное, почти одержимое нетерпение. — Ты не понимаешь. Он не просто «не спит». Он... шепчет. Не словами. Это похоже на... на попытку собрать рассыпанные бусины. Осколки мысли. Вспышку воспоминания. Он пытается что-то сказать, но не может найти нужную форму.

Айлин почувствовала, как у неё заныло сердце.
— Кэд, боль от потери...

— Это не боль! — перебил он, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Я знаю боль Разлома. Я знаю боль утраты. Это — не оно. Это... усилие. Как если бы ты пытался пошевелить онемевшей рукой. Ты чувствуешь её, ты знаешь, что она там, но связь разорвана. — Он снова уставился на Древо. Его взгляд стал остекленевшим, проникновенным. — Он там. Элариан. Не растворился, не исчез. Он заперт. Слился с Разломом, чтобы контролировать его, но его сознание... его ядро... оно не было уничтожено. Оно дробится, как солнечный луч в кристалле, но оно цело.

Он замолчал, переводя дух. Воздух вокруг них, казалось, сгустился, наполнившись тяжестью услышанного.

— Сегодня ночью, — прошептал Кэд, — я увидел сон. Вернее, это был не сон. Это был обрывок. Каменная кладка. Запах раскалённого металла и... и свежих листьев. И чувство... чувство такой тоски по чему-то знакомому, по чьему-то голосу... по голосу Лунана. — Юноша сглотнул. — Это был он. Он пытался вспомнить. И через нашу связь, через ту нить, что протянулась между нами, когда он доверял мне свою боль... этот обрывок долетел до меня.

Айлин смотрела на него, и в её душе боролись надежда и страх. Страх, что Кэд с его ранимой психикой снова цепляется за призраков, чтобы не утонуть в реальности. И надежда... та самая, запретная, о которой никто не смел и подумать вслух.

— Что мы можем сделать? — просто спросила она.

— Я не знаю. Но я чувствую его ритм. И с каждым днём он становится... чётче. Он учится. Он ищет способ. — В его глазах блеснула непоколебимая уверенность. — Мы должны быть готовы. Мы должны слушать. Когда он найдёт способ говорить, мы должны быть тут, чтобы услышать.

Он встал и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставив Айлин наедине с двумя деревьями — большим и малым, с вечным стражем и угасшим сердцем. И с тихим, едва рождающимся шёпотом надежды, который уже нельзя было игнорировать.

Известие, принесённое Кэдом, повисло в воздухе Долины не оглушительной вестью, а тихой, но настойчивой рябью. Оно просочилось сквозь щели в ставнях, смешалось с дымом очагов и звоном молотов в кузне. Его не обсуждали на площадях — для этого оно было слишком хрупким, слишком личным. Но каждый, кому Айлин или сам Кэд доверительно сообщили о своей надежде, носил её в сердце, как тайный огонёк, то разгоравшийся, то готовый угаснуть от одного неверного слова.

Лунан стал первым, кого Кэд решился посвятить в свои догадки. Он застал кузнеца в его святилище — у наковальни, где тот с неистовой яростью обрабатывал полосу обсидиановой стали, будто выбивая из металла собственное отчаяние.

— Ты что, болван, разбудил меня на заре, чтобы нести эту ахинею? — проворчал Лунан, не отрываясь от работы, когда Кэд, запинаясь, изложил ему суть своих ночных видений. Молот с оглушительным лязгом обрушился на сталь. — Дерево есть дерево. Красивое, страшное, магическое — не спорю. Но твой Архитектор отдал нам всё, что мог. Оставь его душу в покое и не терзай свою.

Но Кэд не уходил. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на широкую спину кузнеца.

— Он пытался вспомнить запах вашей кузницы, мастер Лунан, — тихо, но чётко сказал юноша. — И звук вашего голоса.

Молот замер на полпути. Лунан не обернулся, но его плечи напряглись. Он стоял так несколько долгих секунд, и только сжатые мускулы на его шее выдавали внутреннюю борьбу.

— Докажи, — наконец прохрипел он, опуская молот. — Не детские сны. Докажи.

Этот вызов стал для Кэда и испытанием, и стимулом. Он проводил ещё больше времени у Древа-Стража, погружаясь в глубокую, почти что трансовую медитацию. Айлин, хоть и с тревогой, но поддерживала его, дежуря рядом и следя, чтобы юноша не переступал грань, за которой его собственное сознание могло раствориться в чужом, пусть и дружеском, хаосе.

Однажды вечером, когда солнце уже касалось вершин гор, окрашивая багровые ветви Древа в цвет запёкшейся крови, Кэд внезапно вскрикнул и отшатнулся, будто от удара током. Айлин бросилась к нему.

— Что случилось?

— Руна... — прошептал Кэд, дрожащими пальцами проводя по гладкой земле. — Он... он показал мне руну. Незнакомую. — Он схватил палку и начал лихорадочно выводить на утрамбованной земле сложный символ, похожий на переплетение молний и корней. — Я... я не знаю, что она значит. Но он вложил в неё... намерение. Желание... собраться.

Айлин смотрела на странный знак, и по её спине пробежали мурашки. Это уже не было сном или смутным ощущением. Это был конкретный образ, символ. Магия, особенно магия воли, всегда стремилась к форме. И если Элариан искал способ общаться, то передача символа была первым, самым логичным шагом.

Она скопировала руну на кусок пергамента и отнесла её к Корвину. Учёный-алхимик, всё ещё оправлявшийся после сражения с големами, изучал изображение с пристальным интересом, водя по нему пальцем.

— Это... не система, которую я знаю, — заключил он, хмурясь. — Ни гномья, ни человеческая, ни эльфийская. Это что-то... более древнее. Первозданное. Как бы сама структура воли, застывшая в знаке. — Он посмотрел на Айлин поверх очков. — Если это действительно он... то он оперирует категориями, лежащими за гранью нашего понимания магии. Он пытается говорить на языке самой реальности.

Тем временем Лорн, узнав о «руне», отнёсся к этому с присущим ему прагматизмом. Он не стал отрицать или подтверждать возможность возвращения Элариана. Вместо этого он увидел в этом потенциальную угрозу.

— Предположим, что Кэд прав, — сказал он на малом совете, куда позвали и юношу.

— Предположим, сознание Архитектора действительно живо и пытается... реинтегрироваться. Что это будет означать для Древа-Стража? Не ослабит ли его попытка выделить из себя ту самую «искру»? Не высвободит ли это сдерживаемый Разлом? Мы не знаем, как работает эта связь. Одно неосторожное движение — и мы можем потерять всё.

— Так что, по-твоему, мы должны просто сидеть и ждать? — мрачно спросил Лунан. Он сидел откровенно хмурый, но в его глазах уже не было прежнего отторжения. Вызов Кэда засел в нём глубоко.

— Я предлагаю осторожность, — парировал Лорн. — И изучение. Если это и вправду послание, нужно понять его суть. Без риска для стабильности нашего... щита.

Кэд слушал их, сидя сгорбившись. Он чувствовал тяжесть их взглядов — надежду Айлин, скепсис Лорна, скрытую веру Лунана.

— Элариан не будет рисковать нами, — тихо, но уверенно сказал Кэд. — Он никогда не стал бы. Если он ищет путь... то только такой, который не навредит Долине. Он просит не о помощи, а... о понимании.

Совет разошёлся без единогласного решения. Но семя было посажено. Теперь они знали — что-то происходит. Тихая работа велась в самом сердце их мира. И от их выбора — верить или отвергнуть, помочь или помешать — зависело, сможет ли эхо когда-нибудь вновь обрести голос.

Тишина, установившаяся после совета, была обманчивой. Если раньше Долина зализывала раны в состоянии покорной скорби, то теперь в воздухе витало напряжённое ожидание. Весть о руне, хоть и не оглашённая вслух, просочилась через доверенные лица, вызрела в сердцах людей, гномов и духов леса — и стала тихой, всепроникающей мелодией тайной надежды.

Лунан, вопреки своему обычному скепсису, оказался тем, кто перешёл от слов к делу. Он не стал обсуждать теорию с Лорном или углубляться в мистические дебри с Кэдом. Вместо этого он отправился в свою кузницу, достал кусок чистейшей обсидиановой стали — той самой, первой, выплавленной с помощью Элариана — и начал ковать.

Он работал молча, с упрямой яростью, выжигающей сомнения. Он не создавал оружие и не украшал подвески. Под его молотом рождалась точная копия руны, что изобразил Кэд. Он вписал сложный символ в круглую стальную пластину, стараясь передать не только форму, но и ощущение — то самое «намерение», о котором говорил юноша. Когда работа была окончена, он отполировал пластину до зеркального блеска и, не говоря ни слова, принёс её к подножию Древа-Стража, положив на землю багровым обсидианом кверху.

— Вот, — бросил он в пространство, глядя на исполина. — Получи. Может, в отражении ты себя лучше увидишь.

Он ушёл, не оглядываясь. Но на следующий день Кэд, пришедший на свой ежедневный «сеанс», с изумлением обнаружил, что стальная пластина лежит не там, где её оставил Лунан. Она была аккуратно сдвинута на несколько футов и теперь находилась ровно под тем местом, где в стволе пульсировало двойное сердце Древа. Отполированная поверхность ловила солнечные лучи и отбрасывала на багровую кору блик, в котором причудливо преломлялись и золотой, и алый свет.

— Он... принял твой дар, — прошептал Кэд, поражённый. — Он сдвинул его. Я... я не чувствую усилий. Просто... принял.

Эта, казалось бы, незначительная деталь стала для многих решающим аргументом. Даже Лорн, узнав о случившемся, перестал говорить о «потенциальной угрозе» и перешёл к фразе «требуется тщательное наблюдение». Его практичный ум не мог игнорировать физическое свидетельство — объект был перемещён без чьего-либо видимого участия.

Айлин, воодушевлённая этим знаком, решилась на свой шаг. Она принесла к Древу горшок с особой целебной пастой, которую когда-то создавала по рецепту Элариана. Она нанесла пасту на корни старого угасшего Сердца Долины, всё ещё цеплявшегося за жизнь в тени великана.

— Если ты действительно слышишь нас, помоги ему, — обратилась она к Древу. — Он был первым. Он — часть тебя.

Ответ пришёл той же ночью, но не к Айлин, а к Кэду. И на этот раз это был не сон и не символ.

Юноша проснулся от ощущения жгучего холода в груди. Он сидел на кровати, пытаясь отдышаться, и вдруг понял, что слышит не только стук собственного сердца. Внутри его черепа ясно и неумолимо звучал голос. Но это был не единый голос. Это были тысячи, миллионы обрывков мыслей, криков, шёпота, смеха и плача, слившиеся в оглушительный хаотичный хор. Это был голос Разлома. Голос той самой боли, которую Элариан взял под контроль.

И сквозь этот адский гул, словно луч света сквозь толщу шторма, пробивалась к нему одна-единственная мысль — ясная, знакомая:

«Кэд... Слишком... громко... Помоги... отфильтровать...»

Это был Элариан. Его сознание, целое и узнаваемое, но тонущее в океане хаоса, который оно сдерживало. Он не просто существовал. Он страдал. И он звал на помощь.

Кэд вскочил с кровати и, не думая о приличиях, ворвался в дом к Айлин.

— Он говорит! — выдохнул он, весь бледный и трясущийся. — Он в ловушке! Ему больно! Он просит меня о помощи!

Он схватил её за руки, и в его глазах стоял не мистический восторг, а настоящий неподдельный ужас. Они получили долгожданное доказательство. Но цена этого доказательства оказалась куда страшнее, чем они могли предположить. Возвращение Архитектора было не тихим чудом, а отчаянной битвой за каждую крупицу разума в сердце бури. И первым солдатом в этой битве предстояло стать ему, Кэду, чья душа и без того была изранена до конца.

Слова Кэда повисли в предрассветной тишине дома Айлин, тяжёлые и звенящие, как обломки стекла. Он стоял перед ней, бледный, дрожащий, с глазами, в которых плескалась не детская боль, а взрослое, осознанное отчаяние.

«Он в ловушке. Ему больно».

Айлин, не спрашивая больше ни слова, обняла его. Она чувствовала, как его тело бьётся в мелкой дрожи, и понимала — это не было галлюцинацией или сном. Это было реальностью, куда более суровой, чем тихая скорбь угасшего Сердца. Их Архитектор не обрёл покой. Он вёл вечную войну в самом сердце своего творения, и эта война разрывала его разум на части.

«Помоги... отфильтровать...»

— Что... что я должен делать? — прошептал Кэд, уткнувшись лицом в её плечо. — Я не могу... я не вынесу этого гула снова. Это как тогда, в самые страшные дни, только... только сейчас в нём есть он, и от этого ещё больнее.

— Ты уже делаешь это, — тихо сказала Айлин, гладя его по волосам. — Ты — единственный, кто может его услышать. Значит, ты — единственный, кто может ему ответить. Но ты не один. Мы с тобой.

Она подняла голову, и её взгляд стал собранным и решительным. Период тихих надежд и тайных знаков закончился. Наступило время действий.

Через час в Чёрном Зале снова собрался узкий совет. На этот раз атмосфера была наэлектризованной. Сидя между Айлин и Лунаном, чувствуя, как их руки сжимают его, Кэд пересказал им всё, что услышал: оглушительный хор боли, в котором тонул один-единственный ясный голос.

Лорн выслушал, его лицо было каменным.
— Ситуация изменилась, — констатировал он, когда Кэд закончил. — Мы больше не говорим о гипотетической возможности. Мы говорим о постоянном страдании разума, который является нашим щитом. И о риске, что этот щит может дать трещину под давлением. Наш долг — помочь. Но помочь так, чтобы не усугубить его состояние и не обрушить защиту.

— Как? — в голосе Лунана звучала металлическая твёрдость. Он смотрел на Кэда, и в его глазах горел огонь, который раньше был направлен лишь на сталь. — Говори. Что нужно делать?

— Ему нужен... буфер, — сказал Кэд, с трудом подбирая слова. — Он не может отфильтровать весь этот шум один. Он просил помочь отфильтровать. Я... я думаю, он имеет в виду, что нужно стать не просто слушателем, а... ситом. Я буду пропускать через себя этот хаос, но стараться выхватывать из него только его голос, его ядро. А всё лишнее... отсекать.

— Это безумие! — воскликнула Айлин. — Ты не выдержишь! Эта боль однажды едва не убила тебя!

— Но сейчас со мной он! — Кэд посмотрел на неё, и в его взгляде впервые за эту встречу вспыхнула не надежда, а решимость. — Раньше я был один перед лицом всей боли Разлома. Теперь у меня есть союзник внутри. Он будет направлять меня. А я... я буду его якорем здесь, снаружи.

Это был грандиозный пугающий план. Кэд предлагал стать живым проводником, мостом между двумя мирами, рискуя быть разорванным между ними.

— И как же ты будешь это «отсекать»? — спросил Лорн, впиваясь в юношу взглядом. — Магия гармонии Айлин может защитить тебя, но она не может фильтровать чужие мысли.

— Руна, — неожиданно сказал Кэд. — Та самая руна. Когда я увидел её, почувствовал не просто символ. Я почувствовал... структуру. Порядок. Противовес хаосу. Я думаю... я думаю, он пытался передать мне не просто сообщение. Он дал мне инструмент.

Он посмотрел на Лунана.
— Мастер, та пластина, что вы выковали... она не просто лежит там. Она... резонирует. Я чувствую это. Он использует её, чтобы усилить свой собственный сигнал, чтобы было проще пробиться через шум. Мне нужен такой же символ, но... мой собственный. Чтобы был всегда рядом.

Лунан медленно кивнул, его мозг уже работал над новой задачей.
— Маленький амулет. Чтобы носить на груди. Выковать из той же стали. Но... — он задумался. — Одной стали мало. Нужно что-то... что-то, что свяжет металл с твоей собственной энергией, мальчик. Кровь? Нет, слишком просто...

— Боль, — тихо сказала Айлин. Все взгляды обратились к ней. — Его магия всегда работала через боль и её преодоление. Не кровь, Лунан. А слеза. Слеза, пролитая здесь, у Древа. Слеза, в которой есть и горечь утраты, и сила надежды. Это будет идеальный катализатор.

Решение было принято. План был безумен и гениален одновременно. Они собирались не просто пассивно ждать знаков. Они собирались активно встроиться в диалог между двумя половинками одного сознания, растянутого между бытием и небытием.

Когда совет разошёлся, Кэд и Айлин вышли на улицу. Рассвет уже разгорался, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Древо-Страж стояло, как и всегда, безмолвное и величественное. Но теперь они знали, что за его внешним спокойствием скрывается титаническая борьба.

Кэд посмотрел на него, сжав кулаки.
— Держись, Элариан, — прошептал он. — Мы идём. Мы создадим тебе голос.

И в глубине его души, сквозь ещё не утихший полностью гул, он уловил новый отзвук — не боль, не отчаяние, а нечто похожее на облегчённый вздох. На слабую, но настоящую благодарность.

Путь к возрождению был открыт. И первым шагом на этом пути должна была стать слеза и сталь.