Возрождение рода.

### Пролог. Последний вздох и первое пробуждение

Я умер.

Эта мысль не пугала — она просто была. Холодная, чёткая, как лезвие. Боль ушла, оставив лишь странное ощущение невесомости. Вокруг — ни света, ни тьмы, ни звуков. Только бесконечная пустота и осознание: всё кончено.

В моей прошлой жизни не было ничего выдающегося. Обычный человек, проживший заурядные сорок лет. Работа в конструкторском бюро, ипотека на хрущёвку в спальном районе, редкие выходные на даче — серая рутина, в которой я так и не нашёл своего места. Даже смерть получилась будничной: сердце не выдержало очередного стресса, очередного провала. Проект, на который я положил три года, зарубили на этапе презентации. Начальник, не глядя в глаза, сказал: «Не твоё это, Андрей. Иди в отпуск — и подумай о смене специальности». А я лишь выдохнул с облегчением — наконец‑то всё позади.

Но…

**…пробуждение.**

Резкий вдох. Грудь разрывает от нехватки воздуха, словно я тонул и только сейчас вынырнул на поверхность. Веки тяжелы, будто налиты свинцом. Сквозь мутную пелену вижу размытые очертания: низкие своды, тусклый свет масляной лампы, деревянные балки над головой. Запах — смесь ладана, травяных отваров и чего‑то затхлого, будто помещение долго не проветривали.

— Жив… — доносится чей‑то шёпот. — Боги, он жив…

Голос женский, надломленный, будто женщина долго плакала. Пытаюсь повернуть голову — тело не слушается. Каждое движение отдаётся тупой болью в мышцах, будто я пролежал без движения месяцы. В горле пересохло так, что даже глоток воздуха вызывает спазм.

— Где… я? — хриплю, но звук выходит едва различимым, словно чужой.

— Тише, тише, — тёплая ладонь ложится на мой лоб. Кожа грубая, в трещинах, но прикосновение нежное. — Ты дома. Ты в безопасности.

«Дома?» — мысль скользит вяло, не желая цепляться за реальность.

Постепенно зрение проясняется. Передо мной — женщина лет сорока, с усталыми глазами и сединой в тёмных волосах, собранных в тугой узел. Её пальцы дрожат, когда она поправляет одеяло. Вокруг — скромная комната, больше похожая на клетушку: узкая кровать с тонким матрасом, стол с остатками еды (чёрствый хлеб, кружка с травяным настоем), полка с пучками сушёных трав. Воздух пропитан запахом ладана и болезни.

— Кто… вы? — снова пытаюсь спросить, но голос звучит как чужой — тонкий, слабый, совсем не похожий на мой прежний баритон.

Женщина вздрагивает, смотрит на меня с такой болью, что внутри что‑то сжимается. Её глаза — карие, с сетью мелких морщин у уголков — наполняются слезами.

— Я твоя мать, — шепчет она, с трудом выговаривая слова. — Ты… ты не помнишь?

Память — как разорванная книга. Листы разбросаны, страницы перепутаны. Я знаю, что был другим. Знаю, что умер. Но теперь… теперь я здесь. В этом теле. В этой жизни.

— Как… моё имя? — спрашиваю, уже боясь ответа.

— Святослав, — она сглатывает слёзы, голос дрожит. — Святослав Игоревич. Ты… ты болел. Долго. Мы думали, ты не очнёшься.

Святослав. Имя звучит чуждо, но в то же время — знакомо. Как эхо из сна. В голове мелькают обрывки: тёмный лес, холодный ветер, чей‑то крик. А потом — пустота.

— Сколько… сколько я спал? — голос всё ещё слабый, но уже чётче.

— Три месяца, — она опускает глаза, пальцы сжимают край одеяла. — Лекари говорили, что душа твоя уже ушла. Но ты… ты вернулся.

Три месяца. Целая вечность.

Медленно осматриваюсь. Комната маленькая, но чистая. На стене — икона Богородицы с младенцем, перед ней горит свеча, отбрасывая дрожащие тени. На подоконнике — засушенные травы, пучки зверобоя и мяты. Всё говорит о бедности, но не о нищете. Кто я? Где я?

— Мы в родовом гнезде, — словно угадав мои мысли, говорит мать. — В усадьбе Рюриковичей. Ты — младший сын князя Игоря.

Рюриковичи. Это имя отзывается в сознании глухим эхом. Древний род, некогда могущественный, но теперь… теперь — лишь тень былого величия. В памяти всплывают обрывки знаний: княжеские уделы, междоусобные войны, потеря земель. Но детали размыты.

— Отец… — начинаю я, но она резко перебивает:

— Не спрашивай. — Её голос дрожит, в глазах — затаённая боль. — Он не верит, что ты поправишься. Считает, что ты… бесполезен.

Бесполезен. Это слово бьёт сильнее удара.

Я чувствую своё тело — слабое, истощённое. Мышцы атрофированы, дыхание прерывистое, каждое движение требует неимоверных усилий. Но внутри… внутри что‑то есть. Что‑то, что не должно быть здесь.

Знание. Опыт. Память о другой жизни.

Я не просто Святослав. Я — тот, кто умер и вернулся. И теперь… теперь у меня есть шанс.

— Помоги мне встать, — говорю твёрже, чем ожидал. Голос звучит увереннее, будто сама решимость придаёт сил.

Мать смотрит с сомнением, но всё же поддерживает меня. Медленно, с трудом, я поднимаюсь. Ноги подкашиваются, но я упираюсь в стену, заставляю себя стоять. В висках стучит, перед глазами плывут тёмные пятна, но я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль — это жизнь.

— Что ты делаешь? — она испуганно хватает меня за руку, голос дрожит. — Тебе нельзя! Ты ещё слаб!

— Живу, — отвечаю, глядя в окно.

За стеклом — хмурый осенний день. Деревья роняют листья, ветер гонит тучи. Но вдали, за лесом, виднеются башни. Замок. Мой замок?

Нет. Пока — не мой.

Но скоро… скоро всё изменится.

Я умирал в одном мире — и родился в другом. И теперь у меня есть цель: не просто выжить. Возродить род. Заставить их всех пожалеть, что списали меня со счетов.

Потому что я — Святослав Рюрикович.

И я не сдамся.

**Первые ощущения**

Когда мать помогает мне дойти до окна, я впервые вижу мир, в который попал. Усадьба — не дворец, а скорее крепкий господский дом с пристройками. Двор вымощен булыжником, но многие камни выбиты. У колодца старуха набирает воду, её движения медленные, выверенные. Вдали, за оградой, виднеются крестьянские избы — серые, приземистые, будто вросли в землю.

— Это всё… наше? — спрашиваю, указывая на двор.

— Было когда‑то, — горько усмехается мать. — Теперь половина земель заложена, а остальные… их скоро отберут за долги.

Долги. Это слово режет слух. В моей прошлой жизни я знал, что такое кредиты, но здесь — другое. Здесь долги означают потерю чести, рода, жизни.

— А кто кредиторы? — уточняю, пытаясь собрать картину.

— Бояре Острожские, — её голос становится тише. — Они ждут, когда князь Игорь признает поражение. Тогда они заберут усадьбу и… и тебя.

Меня? Зачем?

Но я не успеваю спросить. В коридоре раздаются тяжёлые шаги, дверь распахивается без стука.

**Первый взгляд на отца**

На пороге — мужчина лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, с сединой в русых волосах и жёстким взглядом. Его одежда — дорогой кафтан, но местами потёртый, сапоги начищены, но на подошве царапины. Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни радости, ни облегчения. Только холодный расчёт.

— Очнулся, значит, — его голос низкий, глухой. — Ну и что с того?

Мать делает шаг вперёд, словно пытаясь защитить меня, но отец даже не смотрит на неё.

— Ты ещё дышишь, — продолжает он, подходя ближе. — Но это ничего не меняет. Род гибнет. Ты — последняя надежда, но ты… ты даже встать не можешь без помощи.

Я сжимаю кулаки. Гнев — горячий, жгучий — поднимается изнутри. Но я заставляю себя говорить ровно:

— Я встану. И я всё исправлю.

Отец усмехается. В его взгляде — презрение.

— Исправь сначала себя. А потом поговорим.

Он разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа.

**Решающий момент**

Когда дверь за ним закрывается, я медленно опускаюсь на кровать. Тело дрожит от напряжения, но в голове — чёткая мысль:

*Я не сдамся.*

Мать садится рядом, берёт мою руку. Её пальцы холодные, но в прикосновении — вся её любовь, вся её надежда.

— Не слушай его,