Возвращение

Он шел по пустынным и разбитым улицам к отцу своего друга, только всё никак не мог дойти. Вокруг него — холодное и пыльное лето, все оттенки грязно-жёлтого и серого, даже зелень не пробивалась. Разросшиеся тополи подпирали коробки многоэтажек, а низкое серое небо грязной ватой висело на множестве закопченных труб.

Хорошо знакомый подъезд встретил темнотой и запахом отсыревшей извести. Вахтерши не было, сохранилось только пустое место за столом со стопкой древних журналов про вязание — яркие узоры на обложке ни время, ни пыль не пощадили. Лифт ожидаемо не работал. По сбитым, скошенным, треснувшим ступеням во мраке он летел наверх, оставляя за спиной пыльный свет пролётов. Под ладонью неприятной засаленной пластмассой скользил поручень, который обрывался где-то на середине пути. Лязгнув металлической ручкой, он отворил тяжелую дверь на одиннадцатом этаже. Комнаты друга и его отца были ближними к лестницам, зашёл и сразу они. В коридоре было темно, ни одна лампочка не работала, гуляли сквозняки. В конце длинного коридора одиноким пятном света маячило окно.

Долго стучать не пришлось — старый отец открыл дверь моментально.

— Андрюша! — Навстречу из-за двери выпрыгнула улыбающаяся луна, если бы луна, конечно, была такой же сморщенной и беззубой. Улыбка быстро погасла, оголяя почти живого мертвеца. — А, это ты. Нет Андрея ещё, не приехал!

Он так бы и стоял дальше, наблюдая за бесконечным циклом перерождения надежды на лице старика; он так бы и остался на этом пороге — никем в глазах отца Андрея, просто никем, а не… Но он сказал:

— Андрей не приедет. Ваш сын погиб.

Казалось, отца хватит удар, его лицо сжалось, все морщины словно сошлись в одной точке, это не выглядело смешным, это было ужасным, как и звук, который вырвался у него из груди. Письмо от командира пришлось втискивать в сухую старческую ладонь.

На выходе на лестницу в спину прилетел отчаянный вопрос: зачем же Господь забирает сынов, а безродных — оставляет? В ответ только лязгнула тяжелая железная дверь.

Уже выйдя на улицу и подставив лицо под ветер, он понял, что самое главное, сверток с личными вещами Андрея, так и остался лежать у матери в квартире. Он не понимал, как мог его забыть, но здесь, в чужом родном городе, с ним творилось чёрт знает что. Путь к матери был смазанный, смесь рваных мелодий, редких коптящих автобусов и длинных очередей в какие-то окошки. Люди стояли в них шеренгами и пыль оседала на них, как на кладбищенских статуях.

Дома нужно было перемещаться тихими шагами, в прихожей не включать свет, и вести себя как самый аккуратный гость на свете. Он тихонько прошел на кухню, где из окна через старый тюль мягко лился уличный свет. Сверток лежал на столе у окна — плотный полиэтиленовый пакет, перевязанный изолентой, без каких-либо опознавательных знаков. Они тут были не нужны: внутри пакета хранилась чужая душа — ворох записей и черновиков, чаяния и надежды, которые никогда реальностью уже не станут. Он этот кулек бережно убрал под ветровку, а на выходе зацепил ещё и свой рюкзак с вешалки, сунул в него толстовку, висевшую тут же на крючке.

Снова дорога, общага, батя — уже пьяный. Он не запирал дверь и, услышав шаги, кинулся к двери. Он кричал, закашливаясь:

— Андрей! Андрей! — Но на пороге снова был не его сын. От отчаяния старый замахнулся какой-то клюкой и бросился на поганого чёрного вестника. В таких обстоятельствах трудно что-либо передать.

Он сделал вид, что бросился к лестнице, но на деле спрятался в техническую каморку тут же, возле выхода. Пока батя высматривал его за лестничной клеткой, удалось быстро прошмыгнуть в их комнаты, оставить кулек на столе и выйти. Услышав шаги, он снова скрылся в техничке и тихо закрыл дверь на цепочку. Последняя просьба была выполнена, дел больше не было. Он устал. Снял рюкзак, съехал по стене на пол и уперся лбом в колени ни о чём особенно не думая. Перед глазами стоял рядок древних фото — и из глубины тех давних лет на него глядел Андрей и он сам.

Очнулся от холода, по спине лился сквозняк, утекая под дверь. На улице уже стемнело. По маленькому окошку били редкие крупные капли, дуло из незакрытого рассохшегося деревянного окна. Он встал, под ветровку надел толстовку, накинул капюшон и вышел в сырость подъезда.

Было по-осеннему холодно, пахло мокрой пылью и горькой свежестью. Впервые захотелось вздохнуть полной грудью. На улице не горели фонари, не было машин. Прямо по проезду, который пересекался с улицей, он заметил патруль. Возле машины с погашенными огнями стояли двое в ИК, без оружия на виду. Он шёл им навстречу не меняя темпа, хотя из-за документов могли возникнуть проблемы. Когда он поравнялся с машиной, его ожидаемо остановили.

В патруле стояла совсем юная девушка, которая, кажется, первый раз была в патруле. Такая ситуация была в этих местах повсеместна — всех опытных давно угнали и пустили на доброе и вечное дело. Сначала девушка по инструкции спросила про документы, но потом тут же перебила себя: посмотрела направо, где вдоль обочины стояли три автобуса и спросила:

— Вы на них, наверно? — парень в ответ улыбнулся и кивнул.

Его отпустили без проверки, он пошел к машинам уверенным шагом. Не было с зелёными новичками опытного сотрудника, который вцепился бы в него и не отпустил без проверки; сидеть бы ему сегодня, ждать военного комиссара или кого похуже. Но город был обескровлен и волноваться стоило, скорее, таким сотрудницам, нежели беглецам вроде него.

Вокруг старых автобусов, у которых кузов был ещё округлой формы, суетились люди: пассажиры молча передавали багаж водителю и кондуктору, а после нервно и напряженно высматривали, как те обойдутся с их ценным грузом — каждый в свой чемодан пытался уместить всю свою жизнь. Всем происходящим вокруг автобусов заправляли три низкорослые и смуглокожие женщины. Всем им на вид было за пятьдесят, возможно, они вообще были сестрами: похожи и на лицо, и манерой одеваться. Парень подошел к ближайшей, в бежевой блестящей кофте. Она была очень низкой, ему пришлось наклониться, чтобы тихо сказать, что он побудет тут со всеми немного, чтобы на него перестали пялиться патрульные, а потом исчезнет.

Тетка посмотрела на него внимательно, у нее были глаза, как у лани, над верхней губой пробивались усики. Она положила ему руку на плечо, очень тепло и по-матерински и спросила:

— Уехать хочешь? — Он удивился, но спросил, что для этого нужно. В ответ она лишь махнула рукой. — Одно место освободилось. Оплаченное. Ничего не надо, — и показала на еще три маршрутки через дорогу.

«Твоя с номером 126 96».

Снаружи было видно: спереди в нужной маршрутке всё занято, но в салоне были свободны ещё два места — он занял то, что у окна. Не хотелось рассматривать остальных, чтобы не смущать и не привлекать внимания, но глаза сами собой уплывали к другим пассажирам. Тоже беглецам? Через проход от него сидела худосочная женщина с нервными пальцами, которые сжимались и разжимались на большой дорожной сумке. Впереди, спиной к водителю, сидели четверо мужчин мрачного вида в темной одежде себе под стать и большими баулами — их вещи занимали весь проход. Перед ним сидели женщина с ребенком, на девочке была тонкая сиреневая шапка с зайчиком — чуть ли ни единственное яркое пятно за день.

Он достал из кармана спутанные наушники, долго возился с одним узлом и, наконец, подключил к плееру. Перед тем как нажать на Play и погрузиться в дорожную дрёму, он ещё долго смотрел в тёмное окно.