Возвращение

«Урман пробудил меня ото сна» … (с) Матьяш Бык из Старых Туб

Я стою на вершине стены. Под ногами пятнадцать футов камня и крутой склон, поросший скособоченным кустарником. Утром кухарка сливала со стены помои, и на траве ещё блестят капельки. Почти вся округа вокруг утопает в зелёном море леса, в котором мы рассчитывает переждать гнев батюшки. Мы – это я и Урман, мой товарищ по несчастью. Он стоит под стеной и придерживает сброшенную верёвку. Всего один шаг отделяет меня от свободы. С чего всё началось? С охоты? Приезда Урмана? Мечты батюшки?

Утром батюшка, ишпан Старых Туб, с моими братьями выехал на охоту. Меня, как всегда, не взяли, потому что духовному лицу травить зверя грешно. Но какое же я духовное лицо, если не успел дать обет? Да и аббат наш охотится, причём, вместе с батюшкой, и ничего, молнией не ударило. Но если отец решил – с ним бесполезно спорить. Упрётся рогом и кулаком по столу. Одним словом – Бык. Я остался в замке.

Замок наш стар и беден. Стены крошатся, местами просел фундамент. В сторожку без молитвы уже и заходить страшно – с потолка куски штукатурки падают. В подвал не то, чтобы пленников запереть, самому не пройти – воды по колено и стены склизкие. Хотя какие у нас пленники? Мир на острове установился ещё при ныне покойном деде. Но если есть у нас чем гордится, так это залом. Зал заставлен трофеями эпохи империи – статуями там безрукими, оружием, голыми девками на гобеленах. На полках коллекции рукописных книг, жаль, что печатный станок их обесценил. Всё это батюшка вывез в минувшую войну из Поморья. Казалось бы – продай! Жили бы ярко и с музыкой…

После войны батюшка обзавёлся связями при дворе герцога. Боевые товарищи, конечно, остались не в восторге, особенно, Арпад – отец Урмана. Наши семьи перестали общаться. Год назад мы встретились на собрании – отцы старательно делали вид, что не замечают друг друга!

Я подошёл поздороваться.

– Лайош Бык теперь больший дан, чем сами даны, – заявил Арпад. – Когда-нибудь и тебе придётся решать – остаться свободным или выносить горшки за герцогом.

На следующий день с подачи герцога батюшку избрали палатином – наместником над унгарами с правом суда и сбора ополчения. Впрочем, реальной власти батюшка никогда не имел. Сёла наши бедны, колоны ленивы, земля дурна и камениста. Лайош стал самым беспомощным палатином в истории Рюгена. Соседи считали нас выскочками и предателями, а простой люд с их подачи возненавидел. Мол, Быки задирают нос и только и мечтают, что стать данами.

Но для батюшки титул палатина был только первой ступенькой на пути к величию. В его мечтах Быки прибирали к своим рукам весь остров. Наш род завладевал замками, командовал армиями и устанавливал монополию на море. А там и независимость не за горами. Каждый уважающий себя ишпан мечтает о независимости. У нас ходила шутка, что на двух ишпанов приходится три короны. В чём-то она была недалека от истины, но потом всё изменилось. При деде нас разбили даны и их рекс стал нашим герцогом. Даны нас так боятся, что запретили разводить боевых коней и использовать составной лук. Но мы и без луков победим кого угодно, если объединимся.

Ну, а пока до независимости было далеко, батюшка обручил моих братьев с самыми выгодными невестами и составил завещание. Денеш получил Старые Тубы и доходы с трёх сёл. Альмош – торговый корабль в Кастельхольме. А мне кукиш с маслом! Ни земли, ни золота, ни самой завалящей невесты! С малых лет меня готовили к духовной карьере, обучали грамоте и прочим бесполезным наукам, над которыми в приличном обществе принято смеяться.

– Я обо всём договорился, – успокаивал батюшка. – Лет через десять ты получишь аббатство. А там, глядишь, и до епископства рукой подать.

Меня забыли спросить! Нет, в монахи я не собирался! И дело даже не в целибате... К безбрачию можно привыкнуть. Духовная жизнь хороша: всегда в тепле, сыт и при деле. Герцоги приходят и уходят, а церковь есть и будет. Знай себе бубни под нос стишки времён сошествия огня с небес. Но когда я представлял, как год за годом буду подниматься по одним и тем же выщербленным ступеням на заутреню, мне становилось дурно. Право – у Создателя и без меня немало почитателей, чтоб не остаться в проигрыше!

В общем, в ожидании неизбежного я послонялся по замку, пока не завернул в караулку старой башни, служившую мне кабинетом. Обстановка нехитрая – пара стульев, стол, полка и узкая кровать. Стол постоянно завален самыми необходимыми вещами, вроде скорлупы перепелиных яиц, осиного гнезда, деревянных гвоздей, выпуклого стекла, позволяющего увидеть мелкие предметы непривычно большими, ножа со сломанной ручкой и наконечника копья. Из всех этих сокровищ я выбрал томик «Легенд Поморья». Там всего понемногу – от зарисовок о городах до житий первых святых. Неплохой способ отвлечься и скоротать день. Чтение нагоняло сон и я, наконец, задремал.

Внезапно в дверь постучали. Я резко подскочил с места и разрешил войти. На пороге стоял слуга с дубиной в руке.

– Извините, господин, – замялся он. Увидев моё выражение лица, слуга спрятал дубину за спину. – К вам…

– Ты даже не представляешь, что сейчас творится в мире! – воскликнул кто-то и бесцеремонно пролез в кабинет. Гость оказался рослым мужчиной с загорелым лицом, орлиным носом и блестящими зелёными глазами. Пыль покрывала его с головы до ног.

– Урман? – удивился я. Слуга облегчённо выдохнул и попятился.

– А кто ж ещё? – воскликнул он и повернулся к слуге. – Ну, раз мы выяснили, что я – это я, то можно уже перестать ломать комедию и вернуть мой меч?

Слуга часто закивал.

– Железный король перешёл реку!

– И? – промямлил я.

– Вольные гильдии больше не обязаны поддерживать нейтралитет! – заорал Урман и стукнул кулаком по столу так, что мои сокровища разлетелись. – Падение городов ударит по гильдиям! Нет городов – нет заказов. Сегодня король приберёт к рукам Поморье, завтра падут гильдии, через неделю, помяни моё слово, Рюген выплатит дань! Наше рыцарство не останется равнодушным!

Я обнял старого друга. Эх, Урман, как же давно мы не виделись! От Урмана пахло так, как и должно пахнуть от человека, странствующего летом в кожаной куртке.

– Ты ничуть не изменился.

Урман в красках рассказал про великую войну, необходимость присоединиться к добровольческим отрядам, славу, честь и золото, пока не перешёл к своему стеснённому в средствах положению. И тут меня осенило! Урман мог стать моим пропуском. Осталось убедить приятеля, что от отца зимой снега не дождёшься (кстати, чистая правда), и дело в шляпе. Ну, и не забыть про желание сразиться за городские вольности.

Едва я облачился в стёганку, как у ворот послышался лай собак. Отец вернулся! Я потащил товарища к дальней стене замка, обвязал верёвку вокруг зубца и сбросил конец. Урман первым спустился с обрыва, отталкиваясь ногами от почти вертикальной поверхности.

– Матьяш! – Отец с дворней бегут к моей стене. Братья за спиной батюшки покатываются со смеху.

– Слезай, подлец, прокляну!

– Прощайте, батюшка! Поищите себе другого монашка!

Я перемахиваю через парапет и скольжу, вцепившись в верёвку. Ладони обжигает огнём. Урок номер один – эффектность не всегда эффективность.

– Чего ты застрял? – недовольно спрашивает Урман.

– Бежим! – кричу я. – У отца есть арбалет!

Урман резко ускоряется. Наши сапоги вязнут в мягкой земле. Мы петляем вдоль склона по какой-то козьей тропке, пока не скрываемся в лесу. Я исхожу потом в своей тяжёлой куртке. Урок номер два – бравому рыцарю необходимы слуги, чтобы нести доспехи.

Солнце уже посреди неба – жарко, душно, сыро. Пахнет лесом – гнильём, травой и дерьмом, в которое наступил и размазал Урман. А кругом горы, наши горы, не такие как в книгах – с каменными пиками и снежными шапками. Нет – зелёные из-за леса и кустарника. Каждая кочка родная. Здесь видел гадюку, там – в прошлом году брат голыми руками поймал поросёнка. Следы кабанов – ямки в земле глубокие, вытянутые словно царапины. Луковки, наверное, искали, корешки какие. Кабан – зверь умный, понимающий, но всё равно с ним осторожничать нужно, чтобы не столкнуться. Наши мечи здесь не помогут. Я всячески цепляю ветки и топаю, чтобы отпугнуть зверя.

По высохшему руслу мы спускаемся в долину. Ветер шумит ветками молодого лиственного леса.

– Ну и дела, два рыцаря в роще! Два рыцаря в роще, – кажется, болтают деревья.

Я выбиваюсь из сил, и Урман снисходит до привала. Собак вроде не слышно. То ли отец решил перехватить меня на тракте, то ли оставил в покое. Кто знает, может, я ему не столь и нужен?

Мы перекусываем сухарями и глотаем тёплой воды из фляжки. Ноги – всё! От одной мысли подняться, темнеет в глазах. Урок номер три – рыцарю необходим конь. А ведь это только начало, мы ещё и остров не покинули. Что будет, когда испортится погода, зарядят осенние дожди? Где мы заночуем, в конце концов? Под открытым небом?

Молчим. Когда надо, Урман умеет быть деликатным. В таком молчании мы выходим к мосту. Ну, как мосту – перекинутыми между склонами нестрогаными досками. Внизу шумит ручей с прозрачной водой и каменистым дном. Каждую весну мост сносит половодьем, и всякое сообщение между берегами прекращается. Батюшка предлагал ишпанам скинуться на дорожных мастеров из Кастельхольма, да только никому это не нужно. Так и живём: одни весной сидят дома, другие ездят в обход.

На мосту мы встречаем пилигримов, возвращающихся из Фехервара. Это что-то вроде святого города для нашего народа. Место сошествия Создателя на землю. Древние короли поймали одного проповедника, оказавшегося Тем Самым, и хотели спалить, а вместо этого спалили их.

Мимо проходят человек десять наших ровесников, учеников из монастырской школы, и проезжает фургон с огненными крестами на бортах.

– Мальчик! – меня окликают.

На козлах рядом с возничим сидит сухонький человечек в белой мантии. Он протягивает руку для поцелуя – тощую, трясущуюся словно ветка на ветру. Я леденею от ужаса. Это же мой покровитель – епископ Альберт!

– Подойди поближе, дай разглядеть тебя! Как твоё имя, мальчик?

Врать бесполезно.

– Матьяш Бык из Старых Туб, ваше преосвященство.

– А, помню-помню, – кивает старичок. – Как твоя подготовка? Много прочитал этим летом? Ну-ка, повтори символ веры!

Я мямлю про несовершенство творения и обязанность завершить начатое Создателем.

– Хорошо. В следующий раз больше чувства и уверенности. Что делаешь? Куда направляешься? Кто твой приятель?

Кланяясь, приятель называется.

– Урман с Севера, сын Арпада Семь Добродетелей.

Звучит, конечно, длинно и красиво, но я слышал, что за глаза его зовут Курафи, что означает сын шлюхи. В любом случае, мне нет дела до чужих прозвищ. Сейчас путешествие закончится, не успев начаться. Епископ прикажет пилигримам схватить меня и отправит под замок!

– Ваше преосвященство, видите ли… – бормочу я и тут меня озаряет. Пусть слышит то, что хочет! – Я пока не готов к посвящению. Хочется получить опыт, послужить Создателю конкретными делами. Какая от меня сейчас польза? Нет, я вовсе не отказываюсь вступить в ряды Церкви! Но только не зелёным мальчишкой, который ничего не знает и не умеет. А опытным и зрелым! Воином!

Епископ молчит, просчитывая варианты. Хитрый он, иначе нельзя. Слаба церковь на острове, почитай, слабее всех. Слабее герцога данов и его высокомерных людей-волков, слабее наших ишпанов и кнезов тусков.

– Что же, если это твоё сокровенное желание, – наконец, решает епископ. – То быть посему. Помогу, чем смогу. Иди пока с нами! Но смотри – в дороге не плошай, молись Создателю, не забывай заповедей! И после ты обязательно вернёшься. Вы же в Поморье собрались?

– Благодарю, Ваше преосвященство! – выдыхаю я. – Да, мы идём в Поморье.

Не сложится за морем, так хоть вернусь не к разбитому корыту. Карьера священника от меня никуда не денется.

Ночуем в корчме: епископ в единственной свободной комнате, мы с пилигримами под навесом. Кто как – в спальных мешках, на одеялах или охапке сена. Болтаем всякие глупости, в основном про женщин. Один из учеников рассказывает, что самые охочие до любви красотки живут на краю света. То-то он в этом деле соображает, если, как и я, в жизни ничего не видел, кроме Писания и попов!

Паломник – уже совсем взрослый, ему, наверное, лет двадцать – насмехается над молокососом.

– Да что ты можешь знать о женщинах?

– Как что? У меня дядя пират. Он рассказал, что самые горячие красотки живут за морем. Из-за яркого южного солнца у них вечно прищуренные глаза, а ещё четыре руки и то самое место поперёк.

– То самое место? Ну и дурак же ты со своим дядей! Самая горячая женщина – это повариха из нашей столовой. Ох и ловко же она укладывает мужиков! Говорят, звонарь как-то ущипнул её за задницу, так она его и того, по уху! Он очнулся и увидел над собой её лицо. А что, говорит, я уже в райском саду?

Все ржут, кроме меня, Урмана и ещё одного паломника. Паломник сильно выделяется на общем фоне. Зрелый, куда старше Урмана. Выше меня на голову и явно сильнее. Не унгар – нос прямой, а не как у нас с горбинкой. Белобрысый словно дан. Паломник весь вечер пялится на меня. Только я собираюсь возмутиться, как он поднимается и уходит в корчму.

– Кто это был? – спрашиваю соседа. Разинув рот, он слушает про огромные титьки поварихи.

– Что? А, это Серджу. Он не из наших, у него дела с епископом.

Откуда здесь чужаки? Какие у него могут быть дела? Может, он шпионит на батюшку? Засыпаю с мечом в руке.

Поутру епископ вспоминает о нас.

– Времена сейчас неспокойные, – говорит Альберт. Мы стоим навытяжку, словно нашкодившие школяры. – Люди говорят, что из-за войны лодочники подняли цену на перевозки. Поберегите золото, оно вам ещё пригодится! Присоединяйтесь к добровольцам.

– Благословите, святой отец! – просит Урман и, не дожидаясь ответа, встаёт на колено. Мне приходится последовать его примеру.

Альберт поочерёдно кладёт руки на наши головы.

– О Создатель, даруй своим чадам безопасное возвращение!

Формально епископ числится вассалом Железного короля, как и герцог, кстати. Поэтому даже не может заикнуться о победе.

– Ваше преосвященство!

Не могу поверить, что мы на свободе! Кланяемся напоследок и возвращаемся к группе паломников.

На первой же развилке мы отделяемся от процессии и сворачиваем в сторону лагеря наёмников. Издали палатки походят на осенние листья – серые, коричневые, жёлтые. Сладкий дым многочисленных костров приятно щекочет ноздри. Лагерь переполняют вооружённые до зубов наёмники. Колья, земляной вал, часовые на вышках внушают уверенность, что батюшка нас не потревожит.

– Нам сюда! – Урман тыкает пальцем в надпись «Вербовщик». Видимо, читать умели не все, поэтому кто-то пририсовал мелом меч и кошелёк.

Так мы становимся наёмниками.

Не знаю, что хуже: тренировки или ощущение потерянного времени? Лишняя беготня, «дрессировка», бессодержательная болтовня. Отношения: кто не так посмотрел, не то сказал… Мои нынешние товарищи куда хуже пилигримов. Те хотя бы знали грамоту. С этими не о чем разговаривать.

Периодически на меня накатывает отупение. Привыкнув читать в свободное время, я даже требник вспоминаю с охотой. Урман учит, что если нечего делать, то лучше спать. Я сплю стоя, сплю на тренировках, сплю на посту. За последнее мне попадает. Скажем так – очистка лагерных нужников самое мягкое моё наказание. Урок номер четыре – дети ишпанов не служат рядовыми. Солдат из меня никудышный, и я постоянно думаю о побеге. Не умирать же, в самом деле, за городские вольности! Я и в Поморье-то ни разу не был.

Отец, кстати, так и не объявится. Иногда я думаю, что он шумел только ради очистки совести.

Спустя две недели обучение заканчивается. Не много-то я и узнал нового, всё же сын ишпана. Владеть мечом меня научил отец, а братья показали борьбу. Ну, как показали – отрабатывали приёмы на младшем.

Наконец, мы переправляемся на материк. Мы набиты в трюм, словно селёдки в бочку. Счастливчики кучкуются на палубе. Стараюсь не представлять, что под нами, но не очень-то получается. Воображение рисует хищных рыб с кинжальными зубами, подводные скалы и рифы, коварных русалок и прочую нечисть, алчную до людской крови. Корабль непрерывно раскачивается. Должно быть, это конец! Кажется, из всех щелей уже сочится вода и доски вот-вот разойдутся. Я выползаю на палубу – море ровное словно столешница, но меня всё равно безостановочно рвёт. От моего вида – заплаканного и вымазанного в рвоте – начинает тошнить и других бедолаг. Кажется, что путешествие длится вечно. И всё же Создатель прислушался к нашим стонам и позволил увидеть землю Поморья – изумрудную, изрезанную бухтами полоску берега. Тут же налетает сильный боковой ветер и нас волочит вдоль самой кромки. Над головой хлопает парус, мачта кренится и трещит.

– На вёсла, сукины дети! – рявкает капитан.

Брызги с носа лодки щиплют глаза. Я смотрю на вздутые мускулами спины гребцов, на их слаженную работу и тихо радуюсь, что меня минует сия чаша.

Ветер уносит нас мимо точки сбора, и мы высаживаемся неизвестно где на каменистом пляже. Прибой не даёт подойти ближе и приходится спустить шлюпки. Наша, естественно, переворачивается и мы с Урманом оказываемся по горло в ледяной, несмотря на конец лета, воде. Так, уставшие и замёрзшие, без гроша в кармане, мы попадаем на материк.

Не успеваем мы пообсохнуть, как знакомимся с нашим военачальником – полковником Карасём. Он разительно отличается от моих знакомых – плотный такой, даже толстый, с ощутимым брюшком, красным лицом опытного пьяницы и огромными кулаками. Чем-то он напоминает мне кузнеца.

Строимся. Перед нами разворачивают знамя – золотистый карп на синем полотнище. Я что, вступил в клуб рыболовов-любителей?

– Рыба! Рыба! – скандируют ветераны и мы тоже, чтобы не отставать.

Нас делят на сотни и десятки. Раздают снаряжение. Я получаю дощатый щит, шлем-горшок и путевой плащ – сагум – с заштопанными предыдущим владельцем дырочками и подозрительными бурыми пятнами. Интересно, как там сейчас отец? Я немного скучаю по нему, в конце концов, в монастырь он меня отправлял по любви. Но я вернусь, обязательно вернусь! Рослым витязем, украшенным шрамами, в красном плаще и золотистой кирасе. Небрежно брошу кошелёк с заработанными на войне монетами на стол и лениво протяну: «Ну вот, батюшка, я и вернулся!»

Урман становится помощником десятника, а я, со своими грандиозными успехами в военных науках, у него в подчинении. Но это хорошо. Мог бы к данам или тускам попасть, а они нашего брата не жалуют. Занятно, что в наш десяток попадает Серджу. Ну, это тот подозрительный тип из паломников. Что-то я не видел его на корабле.

– А как же твои дела с епископом? – спрашиваю. – Что ты тут делаешь?

Взгляд Серджу совершенно непроницаем, проще заставить змею моргнуть, чем его пересмотреть.

– А ты?

Мы ещё толком не обжились, как в лагерь прибывают новые лица. Оказывается, это земля лорда Агасси, одного из ныне немногочисленных феодалов Южного Поморья. От былой силы лордов не осталось и следа. Из городов их вышибли коммуны, а большую часть земли отобрали свободные мужики. Батюшка рассказывал, что держатся лорды за счёт аренды и молятся на короля.

Блистая шелками, лорд Агасси скрывается в палатке полковника. Говорят они недолго. Карась выскакивает первым, сияя как свежеотчеканенная монета.

– Наши союзники перехватили королевского агента. Село Млачевка предалось врагу!

Не скажу, что эта новость внушает мне энтузиазм. Я и о таком селе ни разу не слышал.

– Урман! – Карась подзывает приятеля. Полковник раскладывает карту. Это чёрканный-перечёрканный сальный кусок кожи, побывавший в десятках переделках. – Здесь пойдёшь через лес! Понял?

Он с такой силой вдавливает в точку ноготь, что едва не протыкает карту.

– Встанешь на опушке и чтоб мимо ни одна живая душа не прошмыгнула! Если кто рыпнется, – Карась проводит ладонью по горлу. – То действуй по ситуации. Ясно?

– А как же, – ухмыляется Урман.

– Что?

– Так точно, господин полковник!

Я немного завидую приятелю. Он-то в отличии от меня на своём месте.

– Сигнал – труба. И постарайся меня не расстраивать. Знаешь, чего я больше всего не люблю? Правильно, расстраиваться. Мама всегда говорила, что я чувствительный.

Урман собирает отряд. Думаю, сначала он хотел произнести речь, но посмотрев на наши кислые лица, отказывается. Никто не горит желанием тащиться на край света и рисковать почём зря. Никто, кроме Урмана, конечно.

Отряд Урмана состоит из таких же новобранцев. Впереди, чтобы не потерялся, идёт Малыш. У него глуповатое розовощёкое лицо, прыщи на роже и большое пухлое тело. Ходит он медленно, вразвалочку, часто вздыхая. Не знаю, какая кухарка его породила, но лучше бы он занимался фамильным делом! Я шагаю следом, почти утыкаясь носом в его блестящий от пота затылок. Рядом Торквила – дан и этим всё сказано. Проклятый захватчик, разбойник и неприятный тип. Он светловолос, худ и постоянно нахмурен. Замыкает Урман и Серджу. Последний – загадка, человек без прошлого и, пожалуй, настоящего. Он редко говорит с нами, и я не слышу, чтобы кто-то называл его другом. Но это и не важно. Лишь бы он оказался столь же сильным, как выглядит. Урок номер пять – чем сильнее боевой товарищ, тем больше шансов вернуться домой.

Вздыхая, мы идём через лес. Прохлада, тень, ветки колышутся, птички поют. Урман опять наступает в говно.

– По крайней мере, мы идём в правильном направлении, – невозмутимо отмечает Серджу.

Я представляю наш бой. Сначала я яростно размахиваю клинком, отсекая головы мятежникам. Но чем ближе к опушке, тем меч становится меньше, а руки слабеют. Лезвие застревает в первой же жертве. Я тяну его, тяну… А жертва никак не умирает. Зачем ты убил меня, Матьяш? Он тянется ко мне, обхватывая липкими от крови руками…

Я растягиваясь на корнях. Рукоять меча едва не отбивает мне «колокольчики».

– Ты дрожишь словно мокрая собака! – презрительно скалится Торквила.

Урман протягивает руку.

– Приятель, это предвкушение крови!

Создатель, благослови Урмана!

Наши враги – это всего лишь мужики. У них-то и мечей нет. Волноваться есть смысл только о том, успеем ли мы на ужин. Я успокаиваюсь.

Мы сворачиваем с нахоженной тропы и срезаем через сады на восток, поднимая всех местных собак. Остаётся надеяться, что вооружённые чужаки, шатающиеся по лесу, довольно-таки привычное зрелище.

Урман поднимает руку.

– Ага, вот мы и на месте.

Наше место представляет собой опушку перед полями. За спиной дремучий лес с густым подлеском, наполненным колючками, клещами и змеями. Перед нами огороды и разбегающиеся вдоль грядок женщины.

– Странные они для мятежников, – произнёс Серджу, в задумчивости жуя травинку. – Ни частокола, ни дозорных.

– Это же мужики! – говорит Торквила. – Они и слов-то таких не знают!

Предки Торквилы лет двести занимались разбоем. Из него так и плещет уважение.

Нас прерывает шорох в кустах. Из леса выскакивает загорелый пацан в одних только замызганных штанишках.

– Дяденьки, а вы чего тут?

Я хорошо знаю словенский. В Поморье он что-то вроде всеобщего языка, хоть и не сравнится в благородстве с нашей речью. Говорят, Создатель был настолько впечатлён красотой слов унгаров, что подарил нам боевых коней и право править миром.

– Оттуда?

Урман дожидается согласного кивка и машет в сторону домов.

– Беги к матери, пока цел!

Торквила щерится:

– Чего оттягивать? Его и так убьют вместе со всеми.

Какой мерзавец!

– У нас задание только перекрыть опушку, – отрезает Урман.

Женщины скрываются за домами. Мы скучаем, хлопая комаров. Серджу спит, Малыш хрустит припасённым сухарём. Похоже, сегодня не придётся драться. Пусть обходят, если надо, а мы с этой опушки и с места не сдвинемся.

Внезапно звучит труба. Полковник уже здесь! Я проверяю, легко ли меч входит и выходит из ножен. Легко. И сам меч – обычная спата – хороший, проверенный. Не мною, правда, а Денешем. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Меч-то я у братца украл. Будет знать, как мне руки заламывать…

– Они идут! – всхлипывает Малыш. Он закрывается щитом, как будто бы такое большое и дряблое тело вообще можно спрятать. Меч в его лапе кажется столовым ножиком.

Они – это бабы – молодые и старые. Достаточно опасный противник, если вы понимаете, о чём я. Мужички гонят скот через свои поля. Подходят ближе и ближе. Ощутимо пахнет шерстью и коровьим навозом.

– Стена щитов! – рычит Урман.

– Грядёт легендарная битва с пастушками, – замечает Серджу.

Торквила ухмыляется.

Мы стоим плечом к плечу. Урман машет мечом, мол, проваливайте. Нас игнорируют. Мужички гонят стадо прямо на нас! Ещё немного и какое-нибудь животное протопчется по моему бедному искусанному комарами телу!

– Назад! Идите домой! – кричит Урман на дурном словенском. Его гортанный акцент режет слух.

– Может, договоримся? – предлагает девка лет семнадцати, может, чуть больше. У неё чистая загорелая кожа, блестящие зелёные глаза и здоровенная грудь, выпирающая из обносков. Прядь жёлтых волос из-под белого платочка. Такая война мне по нраву. Разве не для этого я сбежал из дома?

Но Урман всё портит!

– Назад!

Мы с Малышом синхронно вздыхаем. Толстяк не отрывает взгляд от селянки.

– У нас есть не только еда и серебро.

Селянка проводит ладонью по бедру. Шагает ближе. У неё, наверное, очень мягкие…

Внезапно Торквила срывается с места. В один прыжок он настигает девку и притягивает за грудки. Трещит порванная материя. Меч вонзается ей прямо в живот! Торквила неторопливо вытягивает меч и отпихивает обмякшее тело. Убийца оглядывается. Лицо у него потное, рот оскален.

– Чего встали? Шлюху пожалели? Руби!

И он снова бросается на селянок – испуганных, замерших на месте, жалостных, словно присыпанные снегом весенние цветы. Рубит ближайшую корову, её бок быстро темнеет от крови. Животное с жалобным мычанием бросается обратно в село. Стадо распадается. Женщины приходят в себя, прыскают в стороны, словно воробушки от кошки. Но одна – маленькая такая, ещё не взрослая, но уже не ребёнок – мешкает. Стоит, прижимая ладошку ко рту и глаза у неё будто стеклянные. Торквила пинает её в спину, валит и бьёт коротким и сильным ударом.

– Мама! – вскрикивает девчушка, изгибается коромыслом и тут же опадает. Ещё один маленький, убитый заморозком, цветочек.

Торквила размазывает её кровь по лицу. Урман склоняется над первой жертвой и прикрывает ей глаза. Что он шепчет? Может, просит о прощении?

Над селом поднимается чёрный дым.

– Что замерли, трусы? – визжит Торквила. Лицо его раскрашено кровью. – Мне одному отрабатывать жалование?

Урман, не отрываясь, смотрит на убитую. Малыш плачет и один лишь Серджу невозмутим.

– Работа только начинается, – говорит он.

К нам приближается не менее десятка мужиков. Судя по лукам и топорам, намерения у них отнюдь не дружеские.

– Живо в лес! – приказывает Урман и резко откидывается. Стрела свистит мимо его уха и тонет где-то в чащобе.

Я прячусь за буком, прижимаясь к гладкой коре. Рядом, обхватив голову, тяжело дышит Малыш. Гнусавя из-за соплей, он снова и снова бормочет «Спаси и сохрани». На всю молитву, видимо, сил не хватает.

– Что будем делать, капитан? – спрашивает Серджу. – Драпать?

– Подождём, пока подойдут.

Стараюсь вжаться в дерево как можно сильнее. Сердце вылетает из груди, руки трясутся. Такая жизнь не для меня. Я просто трус! Отец это знал и нашёл мне безопасное пристанище для таких же убогих. А я всё неправильно понял. О Создатель, какой же я глупец!

– Давайте, мужики! Бейте гадов!

Имеют право. Мы показали себя с «лучшей» стороны. А этим селянам нет никакого дела до моих мыслей, сомнений, переживаний. Для них мы все одинаковые. Мы – чужаки, враги и убийцы.

– Унгары! – кричит наш командир. Я тоже ору, мы все, даже дан.

Я вскакиваю на ноги и тут же, нос к носу, сталкиваюсь с каким-то ражим мужиком. Мы отлетаем в стороны. И тут я замечаю, что это никакой не мужик, а такой же перепуганный парень, даже младше.

– Бу! – ору я, вложив в голос остатки храбрости. Парень роняет топор и бросается на утёк. Можно ли записать его на свой счёт?

– Они убили Жирного! – слышу визг Торквилы.

Малыш с пробитым плечом приваливается к дереву, обеими руками сжимая древко стрелы. Рот его раскрыт, но вместо крика слышится жалобный издыхающий стон. По подбородку стекает струйка крови и слюны.

Мимо меня проносится тень и исчезает в кустах. Что-то хрустит, будто ветка ломается. Ещё крик. Вижу убегающего мужика, баюкающего окровавленную кисть. Из кустов возвращается Серджу, с его клинка стекает кровь. Мгновение он смотрит на Малыша, хмыкает и вновь исчезает в зелёной стене леса.

– Я живой, – блеет Малыш. У него прокушена губа.

Мужики бегут обратно в поле. Теперь они маячат со своими луками, выманивая нас на открытое место. Ну уж дудки! Мы залегаем обратно в зелени.

– Земляные крысы! – ярится Торквила. – Бегите обратно к своим шляхам, будь они прокляты!

– Мне кажется у него какие-то с женщинами, – шепчет Серджу.

Над селом валят густые клубы чёрного дыма. Дома совершенно теряют очертания. Лучники рассеиваются.

Теперь можно заняться нашими ранами. Поцарапало только Малыша. У него бледное лицо мучного цвета. Он стонет. Урман хочет выдернуть стрелу, но Серджу его останавливает.

– Рано! Без помощи нашего коновала он истечёт кровью.

На фразе «истечёт кровью» Малыш воет и его глаза закатываются. Слишком много испытаний для одного толстяка.

– Когда вернёмся, наш коновал тебя быстро вылечит. Вырвет стрелу как миленькую, прижжёт калёным железом и перевяжет. Жить будешь, – успокаивает Урман. – Ты только держись!

Раненный героически кивает, мол, есть командир! Я тоже хочу, чтобы мне пожимали руки, хлопали по плечу и восхищённо смотрели. Но повода нет. Я так и не проявил себя в битве.

На нашу опушку больше никто не жалует. Остаток смены мы лежим в кустах, глазея на дым. Тишина. Наконец, приходит посыльный полковника и уводит нас в лагерь. В селе я так и не побывал.

Лагерь кипит. Пока нас не было, понаехали торгаши и за гроши принялись скупать трофеи. На окраине лагеря появилась новая палатка – розовая – для утех. Полковник распорядился выкатить пивную бочку.

Я получаю первое жалование. Ну, как получаю – за вычетом еды, снаряжения, обучения, переправы... Ещё раз пять так получу и куплю себе булочку с маком.

С жадностью слушаю подробности схватки. Мятежных селян поймали врасплох и разгромили. Амбары наши! Излишки провианта полковник передал управляющему лорда Агасси. Сам лорд немедленно занялся составлением нового договора с селянами о возврате порядков старых добрых времён.

Малыша уводят к коновалу. Он просит не забывать его и обещает догнать, если не передумает. Пусть лучше передумает. Он куда меньше меня создан для войны. Торквила уходит к своим приятелям данам сражаться с пивной бочкой.

Мы с Урманом остаёмся в стороне от праздника. Из-за спины к нам подходит Серджу:

– И почему это Млачевка вдруг стала врагом? А потому что имела общественные луга. Луг нужен лорду для выпаса овец. Теперь оставшиеся в живых мужики будут пасти хозяйскую скотину, а сгоревшее село послужит уроком соседям.

Урман срывается с места, ходит кругами. Он сжимает и разжимает кулаки, тянется к рукояти меча. Боюсь, он наделает глупостей.

Урман вдруг останавливается. Лицо его темно от гнева.

­– Тогда надо убить! Тогда надо убить Агасси!

– Ты так в себе уверен? – тихонько смеётся Серджу. – Что пройдешь мимо телохранителей? Победишь лорда? Нет, ты просто исчезнешь, и все на это закроют глаза. Завтра уже никто и не вспомнит, что был такой Урман.

– Но нельзя же так просто оставить! Люди погибли! Разве за этим мы сюда приплыли? Или Карась, может, Карась во всём виновен? Разве не он нас привёл?

– Да, виноват, – соглашается Серджу. – Лорд подкупил его. Но надо отдать ему должное – мы сыты и завтра тронемся в путь. Пойми, Урман, мы не рыцари и не сражаемся за справедливость! У нас нет обетов. Мы – наёмники и повинуемся, пока платят. Привыкай к этой мысли, иначе свихнёшься.

Урок шестой и последний – благородство – недостижимая роскошь для солдата.

Урман уходит. Засыпая, я боюсь, что больше никогда его не увижу. В мире нет такой силы, которая смогла бы остановить упрямца. Под утро он возвращается: хмурый, молчаливый, с головы до ног перемазанный глиной. Думаю, Урман, несмотря на риск разоблачения, вернулся в разорённое село и похоронил девушек. Иначе он просто не мог, не такой человек.

В полдень полк выходит из лагеря. Мы шлёпаем по дороге к ближайшему городу, а я всё думаю, что будет дальше. Отец был прав, и, видит Создатель, я тоскую по нему. Но я ведь тоже чего-нибудь да стою! Теперь судьба в моих руках!