Возвращение

У него синие глаза и светлые волосы, выгоревшие на последнем маршруте так, что впору сравнивать с австралийскими серферами. Это почему-то нравится девушкам.

Он знает, потому что одна из них — рыжеволосая, с прокуренной хрипотцой в голосе и дергаными нервными движениями тонких кистей, заявила, немного растягивая слова:

— А ты ничего, Игорян. Блондин с голубыми глазами. Ну, просто прынц, — так и сказала — «прынц». Он поморщился, но тем же вечером с ней переспал. Не пропадать же добру, что называется. Она извивалась, цеплялась за него длинными ногтями, и стонала так, что хотелось прерваться на сеанс экзорцизма. Чтобы закончить начатое, пришлось изрядно постараться. Но девица, похоже, приняла это за невиданную мужскую силу. И все три дня, что их группа стояла в базовом лагере у подножия Белухи, собирала припасы, планировала радиалки и распределяла инвентарь по рюкзакам, она ходила за ним, явно рассчитывая на повторение. Нет уж. Никаких повторов, пока не сходишь к батюшке.

Он отводит взгляд от мутноватого зеркала, сплевывает зубную пасту в раковину.

До слуха доносится неровная жестяная дробь холодных капель по подоконнику.

Сезон закончился. Да здравствует сезон.

Выходит из ванной, оказывается в маленькой, не предназначенной для жизни, кухне. Типичной для старой панельной застройки. Ставит чайник на газовую плиту.

Хмурое сизое небо, пропитанное влагой и предчувствием скорой зимы, заглядывает в давно немытое окно его девятого этажа. Он знает: контраст с ослепительным солнцем горных вершин будет нервировать еще неделю. Потом отпустит.

Заливает кипятком растворимый кофе, ждёт, когда тот станет хоть немного похож на что-то удобоваримое. Отпивает отвратительный первый глоток.

Иногда ему кажется, что он намеренно снижает планку, когда возвращается в город. Пьет так-себе-напитки, ест так-себе-еду, ходит на так-себе-тусовки. Только для того, чтобы весеннее возвращение в походную жизнь еще мощнее ударило по всем органам чувств. Чтобы можно было улыбнуться проложенному на карте маршруту и сказать самому себе: «Я дома». Где бы этот дом ни был на этот раз.

— Это бегство. Ты же понимаешь, что это бегство? — Так говорила пару лет назад его подруга Маша. Они сидели в баре, и ее к тому моменту уже конкретно развезло. — От чего… Ты… Бежишь? — Она медленно выговаривала слова, делала между ними долгие паузы, и смотрела на него таким проницательным взглядом, что хотелось встать и уйти. В Маше всегда после второго бокала просыпался психолог с неоконченным высшим, а он всегда об этом забывал, и снова соглашался на эти безрадостные и даже немного мучительные встречи.

— Это из-за Оли, да? — Она улыбнулась пьяно и очень понимающе. Девчонки всегда считают, что знают о тебе больше, чем ты сам, и хрен их переубедишь. Он уже давно плюнул на это дело. — Ну, скажи, из-за Оли?

— Ну, конечно. — Спорить с ней, да еще в таком состоянии, было занятием бессмысленным. — А теперь давай я вызову тебе такси?

Он допивает кофейную бурду, смотрит на часы. Самое время ехать, собственно, к Оле — забирать Джека. Лохматый, беспородный и совершенно невоспитанный пёс — то, что осталось от их некогда совместной жизни. Теперь Джек живёт полгода с ней, а когда Игорь возвращается в серую московскую хмарь — с ним. Дурацкая и неудобная собака. Но мы же в ответе за тех, кого подобрали на станции «Черное» горьковского направления движения электропоездов.

— Привет, зайдешь? — У Оли снова длинные волосы. Вьются мягкими пшеничными волнами, падают на плечи, спрятанные скользкой тканью тонкого халата. И это «зайдешь», и этот халат — одновременно и намек, и предложение. Ни к чему кривить душой, она — идеальная бывшая. Бывшая из лучших мужских фантазий. Во всяком случае, когда не находит себе очередного хахаля. Но сейчас, видимо, свободна. Раз халат, раз огоньки в холодной глубине глаз.

Маша, конечно, права. Он бежит.

Но определенно не от этой женщины.

— Нет, спасибо. — Игорь улыбается так, чтобы она точно считала в его выражении лица и извинение и обещание зайти позже. — Дел по гланды. Сейчас Джека отвезу, и в клуб. Сегодня первый сбор, начинаем треки на следующий год составлять.

Да здравствует сезон.

— Как хочешь. — Она пожимает плечами и улыбается так, чтобы он точно считал в этой улыбке молчаливый ответ: «Больше могу и не предложить». Оля открывает дверь шире и на обшарпанную лестничную клетку пробкой из бутылки вылетает счастливый комок шерсти. Чуть не сбивает его с ног, толкает лапами, отчаянно бьет хвостом по ногам, скулит и лает от восторга.

— Ну, привет, привет…

Несносный пёс. Но зато чёрными зимними вечерами будет не одиноко. С каких-то пор Игорь всё чаще чувствует одиночество. Вязкое, инородное. Тревожащее.

Взрослеет, наверное.

Когда он курит на крыльце турклуба, вечер уже полностью накрывает город. Дым, серыми струйками выходящий из ноздрей, смешивается с холодным влажным воздухом. Растворяется в нём, становясь частью и без того ядовитой атмосферы.

— Ну, наконец-то, Ёшкин кот! — Знакомый голос прорывается сквозь автомобильные гудки.

Игорь оборачивается на звук. Вован идёт расхлябанной, своей странно-пружинящей, походкой, как будто в его теле нет костей, одни суставы. На нем обычная косуха на пару размеров больше, длинные волосы забраны в хвост. Он красит их в черный, и когда волосы отрастают, видны белесые корни.

— Здорова! — Игорь сбегает по ступеням, широко и по-настоящему радостно улыбается другу. Обнимает, хлопает по плечу.

— Во «Втордых»? — Вован сразу переходит к делу

— Там же как всегда будет, — Игорь морщится. Вообще-то он уже давно практически не пьет, и романтика полуподвальных рюмочных вызывает лёгкое отвращение.

— Да брось! — Друг размашисто кладет ему руку на спину, подталкивая в сторону подземки, — Вспомним юность. Потом до Болота дойдем. Или на «Красный октябрь».

— Ладно, — сдается он. — Но не на всю ночь, мне еще с псом гулять.

— Бля, братан, я тебя полгода не видел. Подождёт пёс.

И они действительно пьют в легендарном для так-себе-кругов «Втором дыхании», и опьянение размазывается по мышцам, расслабляя их. Добирается до головы, снисходительно разрешает не думать.

Они идут через непривычно-пустую Болотную площадь, доходят до «Красного октября», превращенного в моднейшее место попоек.

И когда Вован отходит в один из шумных баров разведать «че как там ваще», а мимо Водоотводного канала проносится огромный черный джип из которого, кажется, на весь город звучит хрипло и залихватски «Москва, по ком звонят твои колокола?», Игорь понимает, что действительно вернулся. Глубоко вдыхает ночной воздух. Смотрит на небо, на котором нет ни единой звезды.

И чувствует вибрацию в кармане куртки.

Достает смартфон, включает экран.

Трезвеет.

Щелчком, так, словно весь алкоголь просто испаряется из крови.

Шесть букв, собранные в простое слово, ярко горят черными пикселями на белом фоне.

От них становится тепло и холодно одновременно. На лице застывает полуулыбка, и он набирает ответ окоченевшими, неловкими пальцами.

То, от чего он бежит, снова оказалось быстрее.

***

Можно было бы поехать на такси, но позднее время прилёта не оставляет никаких шансов, на то, что это будет быстро.

На самом деле, она не против ни аэроэкспресса, ни метро. Потому что хочется окунуться в родной город полностью. Почувствовать его всей собой. А главное, что дает возможность ощутить своё возвращение по-настоящему — это толпа. Толпа и ее скорость.

Ни в Праге, ни в Дрездене, между которыми Женя провела последние три месяца, нет ничего подобного. Даже русская речь иногда есть, а разношерстного, спешащего во все стороны сразу, потока людей, в котором можно затеряться, — нет.

Белорусский вокзал охватывает привычным бело-зеленым коконом. Таксисты, люди с чемоданами, запах кофе и копченой курицы.

«Я люблю этот город вязевый» – само собой пропевается внутри, и становится просто невозможно хорошо. Хотя никаких вязов пока не видно.

Не слишком Есенинская дремотная Азия повсюду, но сейчас и она — маркер возвращения в родные места. Туда, где нравится просто дышать. Просто быть.

Она выходит на залитую фонарным светом площадку перед метро. Поправляет копну русых волос, в которых затесалось несколько тонких цветных косичек.

Спортивная сумка через плечо тяжеловата, но зато не чемодан.

С чемоданами у Жени конфликт. Они неизменно теряются, ломаются молниями и колесиками, не желают ехать по указанной траектории и, в целом, ведут себя по-свински. Поэтому сумка — ее выбор уже несколько лет. И удобно и не дает утащить с собой весь гардероб.

Золотозубый, сильно загорелый таксист машет ей рукой, указывая на видавшую виды желтую машину. Женя улыбается, отрицательно качая головой.

Надо всё же спуститься в метро.

А еще, конечно, надо было не отказываться от предложений друзей и родных встретить её.

Но возвращение всегда хочется проживать одной. Наедине со всем тем, по чему так отчаянно тосковалось долгие месяцы.

Телефон разрывается от сообщений всех трёх соскучившихся по ней подруг, мигает укором пропущенного вызова от мамы, оповещает о требовании видео-вызова от Дэна.

Привычное потихоньку захлестывает, погружает в себя.

Она отвечает всем, так и не спускаясь в подземку. Строчит в мессенджере Ксюше, Лене и Ане, звонит маме и заверяет, что заедет завтра, как только проснется. И даже Дэну отвечает. Но не видеозвонком — темно вокруг, да и не хочется, но сообщение всё же отправляет.

С Дэном надо будет увидеться тоже завтра. Чем раньше — тем лучше. Сказать с порога: «Дело не в тебе, дело во мне», и забыть, как дурной сон. Опять не удалось. Опять долгий отъезд расставил всё по своим местам, и оказалось, что сообщения светлоглазого красавчика раздражают, а не вызывают трепет. Да ещё и видеозвонки эти его.

На мгновение Женя закусывает губу, проваливаясь в пучину мыслей, которых обычно успешно избегает. Опять не удалось. Но и не очень хотелось, чтобы удалось. Наверное, дело в этом?

Поначалу Дэн был, конечно, хорош. Красив, дьявольски умен, невыносимо галантен. Приличный мальчик из хорошей семьи, занимающий завидную должность в отличной компании. Эталонный образец парня, которым можно хвастаться маме и соцсетям.

— Я знаю, почему ты хочешь с ним расстаться, — уверенно заявила Лена пару дней назад, когда они болтали по скайпу.

— Ну-ка.

— Он не мудак. А ты таких не любишь.

— Ой, а кто любит, — фыркнула она в ответ.

— Те, кто уже переболел всеми подростковыми болезнями, Джейн, — Лена назидательно склонила голову, но качество связи не передавало всю поучительность её взгляда. — Ты уже большая девочка, пора научиться ценить подарки судьбы. Дэн твой — определенно подарок.

Женя закатила глаза, но подруга не унималась.

— Серьёзно, перестань разыгрывать свои драматичные сценарии и найди уже того, кого не захочешь бросить через неделю.

— А это обязательно, да? Никого не искать нельзя? — Женя сделала вид, что хнычет.

— Ну, почему? Можно. Но тогда… — Что «тогда» узнать не удалось, потому что экран зарябил квадратными пикселями, а звук пропал.

Впрочем, обычно такого рода мысли ее всё равно не занимают. Командировка, на которую в этот раз ушло три месяца, принесла наконец-то материальную возможность сделать ремонт в малюсенькой, но зато своей квартире на Патриках. И думать об этом значительно интереснее, чем о Дэне или сомнительных перспективах отношений с «немудаками», которые так и сдались Елене Николаевне. Хочется белые стены. И лаконичные черные элементы декора. И матовую плитку. Надо узнать у Ксюши контакты той бригады.

Она делает уверенный шаг, толкая тяжелую дверь Метрополитена, теплый воздух обдает лицо, заставляет волосы взметнуться, щекотнув шею. Эскалатор. Внезапная мысль, прошедшаяся молнией по нервам.

Ступени медленно ползут вниз, в руке оказывается смартфон.

Кончики пальцев холодеют, и Женя чуть кривовато улыбается этому, узнавая.

Они всегда холодеют в такие моменты. Наверное, если ее тело отреагирует таким же образом на кого-то еще — можно не глядя замуж. А пока она выбивает рваный ритм слова «Привет» черными пикселями по белому свету экрана. Медлит перед отправкой и едва не спотыкается на ступенях, когда оказывается, что эскалатор уже привез ее на платформу.

«Позвоню?» — вибрирует в ответ почти сразу, и она невольно закусывает губу, пытаясь сдержать улыбку.

***

Это всегда возвращение.

Возвращение в город, возвращение к себе. Возвращение в безмятежность прошлого, в котором всё было возможно, потому что кроме стены панельной девятиэтажки их не разделяло ничего. Это потом выяснилось что разделяет. Но каким-то невероятным образом обоим удалось сохранить баланс. Удержаться на краю тонкого лезвия в причудливом танце редких встреч. В ворохе историй из разных уголков мира, дружеских рукопожатиях, неожиданных телефонных звонках, пустых, конечно, обещаниях видеться чаще.

Женя откидывает волосы за спину, чуть резче, чем надо дергает ремень сумки, зацепившейся за металлическую ручку стеклянной двери, снова оказывается на улице. И тут же почти взмывает в небо от неожиданной легкости, невесомости собственного тела.

— Привет, — Игорь широко улыбается, уже перекидывая ее тяжелую спортивную сумку через плечо. — Опять без чемодана?

— Спасибо… Привет, да. — Все слова путаются, меняются местами, застревают в горле. Скоро пройдет, но нужна пара минут привыкнуть к нему заново. Перестать разглядывать отросшие светлые волосы, отражающие оранжевые блики вечерней иллюминации, ловить блеск глаз, и, ради всего святого, перестать так остро чувствовать его рядом.

— Только прилетела? — Он закуривает на ходу, выдыхает дым в сторону от нее, щемяще-искренне улыбается. — Здорово, что написала. И хорошо, что я был недалеко. Рад видеть.

— И я… А что ты тут… — Наваждение почти проходит, она почти вспоминает правильную последовательность слов в предложениях.

А заодно вспоминает, как много раз он таскал ее тяжелые сумки, чемоданы, рюкзаки и портфели. Встречал с самолетов и поездов. Как они познакомились в тот же день, когда ее семья переехала в новый район. Они шумной гурьбой толпились на лестничной клетке, когда открылась дверь, обтянутая бордовым дерматином и появился Игорь с мусорным ведром в руках. Ему тогда было шестнадцать. Ей — тринадцать.

Как она почему-то всегда была в него влюблена, а он в нее — ни капельки.

И как их дружба треснула, развалилась на тысячу острых осколков, когда спустя четыре года она ему сказала, что уезжает учиться в Мюнхен, а он сначала не поверил. А потом неожиданно горячо отговаривал и даже находил какие-то газетные статьи, обличающие преподавателей ее будущего университета. А потом, за день до ее отъезда, притащил огромный букет ромашек. И сказал, что очень жалеет, что не успел. И что…

— Да вот, с Вовкой встречался. Но мы как раз уже расходились. Может, по кофе? — Игорь кивает в сторону светящейся витрины кафе с нарисованной на стекле фирменной чашечкой.

— Давай, — Женя легко соглашается, стараясь не выдать, что упоминание Вовки расстроило. — И как у него дела? Кажется, в последний раз, когда я о нем слышала, родители выгнали его из дома и отобрали машину.

— Ну, так и было, — Игорь морщится, не пряча досаду, — Но давай лучше о твоём возвращении. Как прошла командировка?

Командировка прошла отлично, но вот как так вышло, что с того букета ромашек прошло уже восемь лет?

Минутные стрелки исходили сотни миль для того, чтобы они в который раз оказались в одной точке пространства и времени. Зачем? Сколько это будет повторяться?

Нет ответа.

— Знаешь… — Она вдруг замирает пронзенная странной, будто бы не своей мыслью. — Я же теперь живу здесь недалеко. — Опускает взгляд, чувствуя как сердце начинает разгон. — Может, поможешь дотащить сумку, а кофе у меня выпьем? — Щеки обжигает прилившая к ним кровь. — У меня кофемашина, будет совсем как в кафе.

— Хорошо, веди, — Игорь отвечает без паузы, широко дружески улыбается, будто совсем не замечая ни ее смущения, ни неожиданности предложения.

Она украдкой выдыхает и тут же хмурится. Всё же это лишнее. Неуместное. Будто случайно попавшее сюда из чьей-то чужой истории.

***

На кухне почему-то не зажигается свет, хотя проводка в порядке. Точно в порядке — он проверил. Прежде, чем стать инструктором, Игорь несколько лет проводил электричество в бизнес-центрах. В чём в чем, а в токе он точно разбирается.

А вот в жизни — ни хрена.

Он отворачивается к окну, незаметно стискивает зубы, пока Женя включает кофемашину и спрашивает какую-то чушь про сорта арабики. Опирается ладонями о подоконник, разглядывает огни иллюминации, просвечивающие сквозь голые ветви высоких старых деревьев. Внутри кавардак. Удивительный коктейль из мальчишеского восторга и ненависти к себе. Так всегда рядом с ней.

Примерно с того дня, когда она приехала на свои первые каникулы из Германии, а у него дома была вечеринка по случаю возвращения из армии Вовки. Это было очень плохо. Всё что там было, все их друзья, забившие тесную двушку, все эти девицы, знакомые и незнакомые, дурацкие песни под гитару, количество алкоголя, стремящееся к бесконечности.

Всё это дало такой резкий контраст с ее фигурой, замершей на пороге, что эта сцена до сих пор иногда снится. Повторяется каждой деталью, каждым звуком расстроенной старой «Кремоны». Только девушка, повисшая в тот момент на его шее, всегда новая.

В реальности это была Оля.

Если бы Маша закончила свое высшее, а он когда-нибудь рассказал ей эту историю, она непременно связала бы все его травмы и черточки в единое целое и, покачивая в пальцах бокал заявила:

— Так вот почему ты сошелся с Ольгой. Ты думал, что, если в тот момент, когда девушка мечты в тебе разочаровалась, твоя рука лежала на жопе конкретной блондинки, значит именно с ней и надо связать жизнь? Чтобы всё это было не зря? Потому что это судьба вела тебя к Оле, а перед лицом судьбы мы все бессильны?

Слишком много «если бы».

От окна дует.

Кухня наполняется запахом свежесваренного кофе. Такого, который пьют люди, которым незачем травить себя всякой дрянью в ожидании весны и настоящей жизни.

Игорь прерывает созерцание голых ветвей, оборачивается к Жене. Опирается о подоконник, чувствуя спиной холод, идущий от окна. Засматривается. В синеватых сумерках, смешивающихся с оранжевыми отсветами иллюминации за окном, ее черты чуть расплываются, дают возможность достраивать себя по памяти.

Родинка над верхней губой. Веснушки на носу. Их не видно, он просто помнит, что они там. А может, они появляются только к лету? А это важно? Неизменное кольцо на пальце. Последний подарок бабушки. Сейчас оно звякнуло о белую фарфоровую чашку. Волосы. Она убрала их в хвост, чтобы не мешали готовить кофе. Длинные, выгорающие прядками. Пахнущие яблоком. Голос. Голос…

— …сливки, корица, коньяк?

— Коньяк? Что?

— Спрашиваю, что в кофе добавить, ты где вообще? — Улыбается и тут же как-то нервно закусывает губу.

— А, ну, давай и то и другое. Можно без сливок.

Её хочется присвоить себе. Всю. Без остатка. С ямочками на щеках, с этими неловкими движениями и замершими полуулыбками. Грубо, по-хамски. Как Ольку или ту рыжую у подножия Белухи.

Но с ней так нельзя. Потому что он вернется в окраинную девятиэтажку, доставшуюся от прабабки к воющему лохматому псу, а она останется в квартире в центре. У него Вовка и так-себе-заведения, а у нее только куртка стоит как месячная выручка «Втордыха».

У нее будущее, перспективы, красивые мужчины и женщины, сияющие улыбки, заграничные поездки и друзья-немцы. А он вырвался из пыльных оков бизнес-центров и уже завтра начнет подготовку к восхождению на Эльбрус. Потому что нет ничего лучше гор. Ничего. Ни-че-го. Чёрт возьми, ну, может, только она. Но даже самая высокая гора доступнее и ближе, чем девушка, замершая на том конце кухни рядом с кофемашиной.

— Жень, слушай… — В горле неожиданно першит, приходится откашляться. — Я совсем забыл о Джеке. Он сейчас дома один, а нам гулять еще, так что я…

— Пойдешь? —То, что звучит в ее голосе похоже на отчаяние. — А кофе?

***

Он не ушел.

Точнее, ушел, конечно, но спустя часа два.

Женя осталась на неосвещенной кухне в центре столицы, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу окна, пытаясь уложить в голове и теле то, что произошло.

Когда Игорь, отказавшись от кофе, уже надевал куртку в прихожей, у нее внутри что-то щелкнуло.

Усталость после перелета, эмоциональное возбуждение от долгожданного возвращения в родной город, полутьма квартиры, к которой она еще не успела привыкнуть, такой знакомый мужской силуэт… Всё это слилось воедино, смешалось, не давая понять собственные чувства, не давая подумать, уцепиться за что-то реальное и правильное. Может, поэтому она сама удивилась своему голосу, задающему вопрос, который мучил ее уже столько лет. Который она не собиралась задавать никогда.

— Как думаешь… — Сердце подскочило к горлу, но останавливаться было поздно. — Почему у нас так ничего и не вышло?

На мгновение на лице Игоря мелькнуло удивление. Потом он нахмурился. А потом понять его эмоции стало невозможно — голова закружилась от собственной неожиданной смелости, ритмичный стук между ребер грозил заглушить его ответ.

— Думаю, — он улыбнулся немного криво, глаза остались серьезными. — Мы слишком рано встретились.

— М? — на слова не хватило воздуха.

Снова улыбка. Снова одним только ртом:

— Если бы мы познакомились сейчас, ты бы не позвала меня пить кофе.

Он провел ладонью по волосам, убирая их со лба. Таким знакомым жестом, что Жене подумалось, будто на его неизменности держится земная ось, не меньше.

Надо было что-то ответить. Хотя она не поняла ни слова. За шумом крови в ушах и попытками сохранить невозмутимость, удержать дрожащие пальцы, значение произнесенных фраз ускользало. Молчание затягивалось. Ее взгляд всё пытался зацепиться за эмоции на его лице, прочитать, понять их. Понять всё, что не удавалось расшифровать примерно половину жизни.

— Останься. — Странно, но это удалось произнести твердо.

— Жень… — Возражение в голосе было слишком явным. Слишком контрастным с коротким движением от двери в ее сторону.

Вспышка, разошедшаяся горячей волной по каждой ее клеточке, совпал с соприкосновением губ. Резким, жестким, сухим.

Запах табака и кофе. И его кожи. Железная хватка ладоней на бедрах. Горячий глубокий поцелуй. Она делает вдох и расслабляется. Становится мягкой, податливой как никогда. Обнимает его шею. Ни единой мысли. Даже радости нет. Только ощущение нереальности. Холодная молния куртки. Металлическое жужжание, когда она тянет ее вниз, одновременно чувствуя его пальцы под своей кофтой. Твердая шершавая стена под затылком. Обжигающая пульсация внутри. Колени дрожат. Его ладонь скользит выше по коже, но вдруг замирает, останавливаясь на нижней границе ребер. Хочется, чтобы не останавливался. Женя подается на встречу, как раз тогда, когда он разрывает поцелуй, замирая в паре сантиметров от губ.

Такой пронзительный взгляд, что пульсация ускоряется, становится горячо и нетерпеливо.

— Жень, — непривычный голос. — Будет лучше, если я уйду прямо сейчас. Серьезно.

— Кому? — Шепот, выдох.

И в его взгляде что-то меняется.

А потом горячо, настойчиво, грубо, тянуще-нежно. Слишком хорошо.

Поцелуй в лоб.

Щелчок дверного засова.

Пустота.

Зияющая дыра разрастается внутри, пока он идет по двору, засунув руки в карманы, а ее горячий лоб жмется к холоду окна.