Возвращение

— Эрик? — в дверном проеме комнаты темный силуэт. Лишь один человек имел запасной комплект ключей — брат.

— Что-то случилось? Молчание. Ни движения, ни шороха. — Эрик?

— Мы все устали ждать, когда твой бунт закончится, — голос монотонный, тусклый, но от него окатывает холодом.

— Что?

Силуэт делает шаг вперед. Холодный лунный свет озаряет бледное лицо, темные глаза, кажущиеся черными.

— Мама просила передать, что ты слишком долго играешь в самостоятельность.

Дыхание перехватывает.

Их в моей жизни не существует. Прошлое осталось далеко позади, но все еще следует по пятам — в шорохе шагов, движении на периферии, отзвуки голосов. Слишком слаб. Всегда неправ. Обязанный подчиняться, не спорить, не поднимать голоса.

Это все позади. Остался лишь Эрик, теплый, хороший Эрик, вытащивший из тюрьмы буквально за шкирку, выручал все время, пока не мог выйти из дома, заговорить с кем-то, решиться на какое-то дело.

Который теперь, в три фразы вернул глубоко в прошлое, в тесные стены небольшой комнаты. Визгливый голос матери и хриплый, диктаторский, отца.

Еще шаг, заставляющий нервно дернуться, в попытке отползти подальше, чтобы свалиться с кровати и забиться в угол.

Эрик подходит медленно, но каждый шаг набатным боем. Он останавливается совсем рядом. С плаща капают на пол капли дождя, ботинки оставляют следы на полу. Нависает. Смотрит сверху вниз.

— Возвращайся.

Квартира встречает теплом. Эрик помог выбрать, но сегодня, в день просмотра, не смог быть рядом. Порог переступается следом за агентом. Женщина энергично рассказывает — лучшее предложение в этом районе, солнечная сторона с большими окнами, много света — словно обещание нового начала. Готов. Кажется, готов к отдельной жизни. Пусть младший брат и говорит, что ему совершенно не мешаю, есть понимание, что это не так. Он имеет право на свою собственную жизнь, а не на выхаживание старшего брата.

Наедине тяжело, но лучше, чем на улице. В квартире достаточно мебели, хотя все в минимализме, есть посуда и небольшой залог, который оплачивает сразу. Ключи вкладывают в ладонь, и с трудом удерживается от того, чтобы отдернуть руку от случайного соприкосновения рук, которое агент даже не заметила.

Здесь безопасно. Это ощущается отступающей тревогой, холодом, преследующим по пятам, но теперь на шаг отстранившимся. Телефон в кармане вибрирует.

«Как ты?»

«Все хорошо. Мы подписали договор»

Возвращайся. Вылезти из угла получается лишь спустя пару часов после ухода Эрика, проведя их без движения, скованный страхом. Мокрые следы на полу уже высохли, даже дождь на улице прекратился.

Бессонница серостью залегает под покрасневшими от отсутствия сна глазами. Кофе не бодрит и пьется больше на автомате, чем осознанно. Просто привычка, которая обычно приводит в себя. Это сложно признать. Сложно признаться себе самому в простом «мне плохо».

В дверь стучат, а потом открывают, и ком встает в горле.

Эрик красивый. Светлые растрепанные волосы, высокий, спортивный. На полголовы выше, хотя и младший. Пошел в отца этим. Веселый, довольный, с бумажным пакетом со свежими булочками шу, моими любимыми.

— Я закрыл проект, прикинь? На неделю раньше, думал, накинут еще работы, но нет, дали отдыхать. Буду пытаться порешать все личные дела и… Тайлер, все в порядке? — из радостного голос становится озабоченным.

Пальцы сжимаются на чашке, что кажется, будто она сейчас треснет. Столешника оставит синяки на пояснице, так вжимаюсь ей, потому что дальше бежать некуда.

Возвращайся.

— Я хочу побыть один.

Эрик останавливается и хмурится.

— Тайлер…

— Пожалуйста.

Он уходит, оставляя после себя тревогу, нервное напряжение и аромат булочек, от которого мутит.

Актерские курсы должны стать спасением. Уютные люди, небольшой коллектив, понимающий и принимающий. Но на улицу лишь закутавшись в толстовку и натянув капюшон на голову, смотря лишь под ноги. И это не смотря на жару на улице — морозит так, словно на улице суровая зима. И ощущение взгляда. Прямого, внимательного. Сначала одного потом больше и больше. Они смотрят, они прячутся в толпе и рядом, на них нельзя смотреть, это ловушка.

Рука тянется к ручке двери. Осталось лишь войти, но там тоже люди и они смотрят. Все. Одновременно.

Смотрят. И скрывают мысли, о которых лучше не догадываться. Взгляды тяжелые, прожигающие насквозь, и самого почти не осталось, все принадлежит им.

Срываясь на бег, даже не замечаю этого. Прочь — от актерского кружка, студентов, людей на улице — ото всех.

С грохотом захлопнуть дверь, прижаться к ней спиной и сползти на пол без сил, в беззвучной истерике.

Еще одна ночь без сна. И еще. Каждую ночь он приходит. В любимой толстовке, черных джинсах и кедах. Стоит рядом, глядя сверху вниз, и это сгибает к земле. Он никогда так не делал.

«Мы все устали ждать, когда твой бунт закончится».

«Ты ведь никому не рассказывал, как там было на самом деле? Правильно делал».

«Ты так и не научился доводить дела до конца. Даже сбежать — и то не до конца».

Каждая фраза ломает грудную клетку и ковыряется в горячих внутренностях, превращая, нервы, сердце и легкие в одну изуродованную массу. Иногда Эрик улыбается. Мягко, ласково, проводит ладонью по моим волосам и приговаривает: «Ты думал, если сменил замок, мы не можем войти?»

От этого тошно. От бессонницы — тяжело, шатко, слабо. Но боязнь, что, если уснет — что-то случится, сильнее всего остального. Окажется беззащитным, и его заберут назад, вернут в постоянный страх, боль и отчаяние.

— Я же вижу, что тебе плохо. Что случилось? — голос застает в ванной. Взгляд устремлен в зеркало — черны лица заострились, серость под глазами сменилась темнотой, а взгляд неживой.

— Ты сам все знаешь. Зачем, Эрик? — не глядя на него — страх, что еще взгляд и сойдет с ума.

— Я ничего не знаю, и не понимаю.

— Он не настоящий, — еще один голос вклинивается в беседу. Эрик отражается в зеркале, в то время, как другой Эрик не попадает в поле зрения. А этот рядом. Настоящий. Мучающий. Начавший приходить не только ночью, и напоминающий о том, что некуда бежать.

— Убирайся, — шепотом. — Убирайся. Оставь меня в покое! — громче и громче, оборачиваясь к тому, кого не существует, в то время, как брат за спиной.

— Тайлер, остановись, — он шагает ближе, а я отшатываюсь назад, путаюсь в душевой шторке и падаю на пол вместе с ней. Ненастоящий Эрик останавливается. Смотрит тревожно и непонимающе, тянет руки — помочь ли? — но от них отшатываюсь, как от огня. Не надо.

— Это все ты, все ты, я знал, что это ненастоящее, вся эта наигранная забота, ты всегда был за нее, создавал эти эмоциональные качели на контрасте их и своего поведения. А теперь… Теперь, — задыхаюсь, не в силах говорить.

И он уходит. Глухо хлопает дверь.

— Ты молодец, — с той же заботой звучит из-за спины.

Воду из чашки пью с такой жадностью, будто не пил сотню лет, и только на середине чашки понимаю, что что-то не так. На ней потертый принц, хотя у меня просто белая посуда, скол над ручкой. Это моя чашка. Из того самого дома. Она выпадает из ослабших пальцев и падает вниз, разбиваясь на сотню осколков. Эта чашка. Тяжелые шаги в коридоре. Шорох голосов за дверью.

— Ты не справляешься. Ты должен вернуться, — Эрик стоит и кажется невероятно высоким, под его взглядом хочется съежиться и спрятаться.

Он прав. Всегда был прав.

Автобус пахнет бензином, грязью и пылью. В нем укачивает, от того, как без сил прислоняюсь к стеклу головой, лучше не становится. Эрик занимает место рядом, у прохода, защищая от потенциального незнакомого соседа. Двенадцать часов пути, таблетки от головной боли, мятные карамельки, чтобы не заблевать кресло впереди. Чтобы выйти в Богом забытом городке. Однотипным и одинаковым, где царствуют правила, которым нет места в другом мире.

Стучать в дверь отчего дома не приходится: это делает Эрик, и мама открывает ему дверь, словно все это время стояла прямо за ней.

— Эрик, Тайлер, мальчики мои, — она бросается нас обнимать так неистово, словно хочет задушить. Затаскивает в дом и закрывает дверь, стискивает в объятиях Эрика, а потом оборачивается ко мне.

— Ты провинился, Тайлер. Ты знаешь об этом?

— Да, — хрипло, обреченно.

— Эрик, проводи Тайлера в его комнату. Последствия твоего проступка мы обсудим после.

Пальцы Эрика сжимают плечо до боли. Он всегда был на моей стороне. Всегда защищал и поддерживал, а значит моя вина и правда всеобъемлюща, раз он так себя ведет — толкает в спину, запихивая в крохотную комнату, закрывает дверь на ключ. Шаги удаляются. На тумбочке у кровати лежит старый блокнот, в котором когда-то писал то, что пугало, прямо под окном, и уличный фонарь бросает на нее тень.

Он никогда не был на моей стороне.

Эрик улыбается. Мать и отец переглядываются тоже, расплываясь в хищных улыбках.

Вернулся.