Возвращение домой

Я возвратился с войны домой…

Мне удалось выбраться из ада живым. Не знаю, что меня спасало от смерти в страшные минуты: то ли, молитвы к Богу, то ли, простое везение... Может быть, это были детские рисунки с пожеланием скорейшего возвращения, полученные в письме от жены, – кривые солнышки, человечки с огромными глазами, подписи неровным почерком: «Папа, возвращайся скорее»…

Комбат всячески отговаривал меня от этой поездки: мол, залечи сначала раны. Они болели, да… но… тоска по родным людям… Она была как бездонная пустота, в которую я падал каждый день – медленно, бесконечно, без возможности зацепиться хоть за что‑то. Поэтому я был готов идти – хоть на ногах, хоть на коленях, лишь бы выбраться из этой пустоты и снова увидеть тех, ради кого сердце ещё держалось…

На краю городка, за которым уже виднелись заснеженные поля с проступающими пятнами чёрной земли, раньше стояла школа, в которую когда‑то ходил я, а затем и мои дети…Теперь на этом месте зияла пустота… Снег ложился на обугленные камни, на черные пятна земли, на то, что когда-то было жизнью…

Не стал дожидаться попутной машины и, подняв воротник от бушлата, чтобы хоть немного защитить себя от поднявшегося промозглого ветра, направился в сторону дома. Пройти надо было километров пять, не больше. Вроде для взрослого человека и небольшое расстояние, но... пожалуй, эта дорога стала самой длинной в моей жизни…

Тишина стояла такая, что казалось – слышно, как бьётся собственное сердце. Отвык я от нее как-то... На войне она всегда предвещала беду…

Обходя лужи, и щурясь от яркого, после долгого отсутствия, солнца, почему-то вспомнил строчку из последнего письма: «Садимся за стол и сразу вспоминаем о тебе: всегда накрываем на четверых. С надеждой смотрим в кухонное окно: из него видна дорога, по которой ты ушел на войну. С нетерпением ждем тебя и очень переживаем. Каждый день ставлю свечки к иконе и молюсь, молюсь, молюсь... Может, Бог услышит мои молитвы и остановит это безумие!»

В этих местах шли ожесточенные бои: ржавые остовы танков громоздились по обочинам мощеной дороги. Воронки от снарядов зияли страшными рваными ранами на земле… Я шёл среди этого кладбища железа и поваленных деревьев, и каждый мой шаг отзывался в груди тупой болью…

Чем ближе подходил к окраине поселка, тем медленнее становились мои шаги. Затем я и вовсе остановился. Достал сигареты и закурил. Дым обжёг горло… Обвел взглядом груды кирпичей. Долго всматривался и никак не мог припомнить, где и что раньше находилось на месте развалин, присыпанных снегом. – Вроде бы там была пекарня... Нет, наверное, она была все-таки правее, а на этом месте находился магазин... Я пытался вспомнить, но… память отказывалась подчиняться. Будто боялась признать правду…

Тут я заметил собаку – невесть откуда взявшуюся, исхудавшую до прозрачности, словно сама война выгрызла из неё всё живое. Кожа да кости… Пёс остановился метрах в пяти. Неуверенно вильнул хвостом – так осторожно, будто боялся, что любое движение может стоить ему жизни. Потом медленно опустился на землю и положил морду на вытянутые лапы, не сводя с меня взгляда.

Он смотрел так, будто пытался вспомнить, что такое человек. Не враг ли я. Не тот ли, кто кричит, стреляет, отнимает... И в этой тишине – такой плотной, что слышно было, как снег тает на рукаве – мы просто смотрели друг на друга. Два живых существа, случайно уцелевших среди этих развалин…

Я почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. Развязал вещмешок, достал буханку. Отломил кусок – руки дрожали, будто я делал что‑то запретное, слишком человеческое для этого мёртвого места. Бросил хлеб голодному псу.

– Понимаешь, дружище... Я возвратился домой! А твой дом? Где он?

Собака вздрогнула – резко, будто её кольнуло невидимое жало страха. В следующее мгновение она, схватив хлеб, сорвалась с места и стрелой метнулась в сторону лесопосадки. Я машинально оглянулся, пытаясь понять, что её так напугало, – но вокруг была только тишина, вязкая, глухая, будто мир задержал дыхание…

Ничего…

Ни звука…

Ни движения…

Только ветер, который трепал обгоревшие балки, словно перебирал струны мёртвого инструмента…

Я постоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. И вдруг понял, что не хочу оставаться один среди этих развалин. Повернулся и пошёл за собакой, сам не понимая, что именно заставило меня двинуться следом. Может быть, потому что в этой выжженной пустоте любое живое существо казалось ниточкой, ведущей к смыслу, к памяти о том, что мир когда‑то был другим… Может быть, потому что мне отчаянно нужно было идти хоть за кем‑то, чтобы не чувствовать, что я шагаю один по земле, которая больше никому не принадлежит…

Минут через пять я наткнулся на шалаш. Вернее… на жалкое подобие укрытия – несколько еловых веток, прислонённых к стволу дерева. Ветер трепал их, будто пытался разобраться, что это такое: дом или последняя попытка спрятаться от сошедшего с ума мира…

Собака лежала рядом с шалашом. Увидев меня, она вдруг сорвалась с места и залаяла – отчаянно, надрывно, так, будто защищала самое дорогое, что у неё осталось. Я сделал шаг вперёд – и среди веток увидел маленького мальчика. Он лежал на тряпье, которое когда‑то, наверное, было одеялом, – выцветшем, истёртом… Мальчик казался таким хрупким, что я боялся дышать громко, чтобы не разрушить эту тонкую, страшную тишину, в которой он лежал.

И только тогда до меня дошло: собака принесла ему хлеб. Не себе – ему… Последний жест любви в мире, где любовь давно перестала быть чем‑то естественным, чем‑то нормальным…

– Эй… – мой голос сорвался, будто кто‑то сжал горло изнутри. – Ты жив? Тебе нечего бояться… Я протянул руку и коснулся его плеча. Тело было холодным. Каменным. И в этот миг что‑то внутри меня оборвалось – тихо, беззвучно, как рвётся натянутая до предела нитка…

– О, Господи… – выдохнул я, не понимая, кому говорю: Богу, мальчику или самому себе.

Я опустился на колени. Достал нож и воткнул его в промёрзлую землю.

Потом ещё раз.

И ещё.

Ещё…

Ещё…

Ещё…

Каждый удар был похож на удар по собственному сердцу…

Дрожащими руками выгребал из ямы комья земли. Пальцы немели, но я не останавливался – будто боялся, что если остановлюсь, то рухну рядом и уже не поднимусь. Остановился только тогда, когда яма стала достаточно глубокой.

Я уложил мальчика в землю так бережно, как укладывают спящего ребёнка в кровать. Утрамбовал землю. Воткнул самодельный крест – кривой, неровный, но единственный, который я смог дать ему напоследок…

Начал читать молитву… Слова дрожали, путались, ломались, но я знал: Бог поймёт. Он должен понять. Он должен простить – и меня, и этот мир, который позволил ребёнку умереть в лесу, под ветками, в одиночестве… кроме собаки, которая оказалась человечнее многих людей…

Ранней весной погода очень изменчива... Только недавно светившее солнце закрыли тучи и стал тихо падать снег.

Взяв вещмешок, взглянул на собаку. Достал хлеб и дал ей еще краюху: – Прощай, дружище...

Преданный пес лег рядом с могилой: он даже не пошевелился, видя, что я собрался уходить.

А снег все

падал,

падал,

падал…

Когда я уходил, он смотрел мне вслед – долго, пристально... А потом, взвизгнув, свернулся клубком и замер. Снег укрывал их обоих – мальчика и пса – как мать укрывает детей одеялом…

Неожиданно, сквозь тучи пробился тонкий луч света. Он коснулся, уже покрытого белым покровом, холмика с крестом – и в этот миг произошло что‑то невероятное, словно Бог услышал мои тихие слова…

Сначала – едва заметное движение, как будто дыхание земли под снегом. Потом из-под снега стали появляться первые весенние цветы – подснежники...

Жизнь упрямо пробивала себе дорогу сквозь смерть…

От моего дома осталось печная труба, стена с оконным проемом и... стол. Его я обнаружил под грудой битого кирпича. Он был наполовину обгоревший и без двух ножек. Прислонив его к стене, стал смотреть в окно…

– Нет больше дороги, ведущей хоть куда-нибудь...

Ничего не осталось…

Только пустое сердце...

Закрыл лицо руками и... услышал родной голос: – Милый, ты вернулся с войны! Слава богу, живой!

Я... вернулся с войны...

Я... вернулся домой.

«...Прощаюсь
у края дороги.
Угадывая родное,
спешил я на плач далекий,
а плакали надо мною...»

(Прощанье. Федерико Гарсия Лорка)

P.S.

Молитва

Она не была произнесена вслух.

Она не была записана.

Она просто жила в нём – тихо, как дыхание,

как слабый свет под закрытыми веками,

как то, что удерживает человека на краю пропасти.

И когда он шёл по дороге,

где снег ложился на обугленные камни,

где тишина была такой плотной,

что казалось – слышно, как бьётся сердце,

эта молитва поднималась в нём сама собой,

словно память о том, что ещё можно жить.

Пусть…

Пусть я освобожусь от того, что тянет меня вниз,

от того, что я принёс с собой из ада,

от того, что всё ещё держит меня за горло.

Пусть боль, что живёт в груди,

найдёт путь наружу,

как снег, который тает на ладони.

Пусть страхи,

которые я нёс в себе,

как камни,

станут легче,

хотя бы на шаг,

хотя бы на вдох.

Пусть я смогу идти дальше,

даже если ноги дрожат,

даже если дорога кажется бесконечной.

Пусть память о тех, кого я потерял,

не разрушит меня,

а станет светом, который ведёт.

Пусть тьма,

которую я видел,

не поглотит меня окончательно.

Пусть надежда,

хоть маленькая,

хоть хрупкая,

останется со мной.

Пусть я смогу простить себя

за то, что выжил.

Пусть я смогу вернуться –

не только телом,

но и душой.

Пусть сердце моё не станет камнем.

Пусть я найду силы не падать, когда мир вокруг рушится.

Пусть Бог услышит хоть одно моё слово, хоть один мой вздох.

Пусть жизнь ещё раз позволит мне быть человеком.

Пусть…

И эта молитва звучала в нём,

когда он увидел собаку –

кожу да кости,

живое существо,

которое всё ещё верило,

что человек может быть добрым.

Она звучала,

когда он увидел мальчика,

который уже не мог услышать ни слова.

Она звучала,

когда он копал землю,

когда пальцы немели, когда сердце рвалось на части.

Она звучала,

когда он ставил крест,

кривой, неровный,

но единственный,

который мог дать.

Она звучала,

когда снег падал тихо,

медленно, как благословение.

Она звучала,

когда собака легла рядом с могилой,

как последний страж любви.

Она звучала,

когда из-под снега пробились первые цветы –

упрямые, живые,

как сама надежда.

Она звучала,

когда он стоял у руин своего дома,

когда смотрел в пустое окно,

когда думал, что больше нечего ждать.

И она же звучала,

когда он услышал голос,

который знал наизусть:

– Милый, ты вернулся с войны…

И тогда молитва стала тише,

мягче,

как будто, наконец,

нашла место,

где может отдохнуть…