Возьмите Моцарта с Сальери... Книга 1 Мир

Пролог

Наверное, никто и никогда до конца не поймёт: каково быть изобретателем, создателем нового, неведомого, непостижимого. Увы, только считанные единицы, из рядов тебе подобных, могут хоть в малейшей степени проникнуться, отнестись с сочувствием. И то — не до конца. Ведь каждый считает именно своё изобретение, создание «самым-самым», именно свои страдания и мытарства — исключительными. А дружески-покровительственные похлопывания по плечу: мол, да, понимаю, мне это во как знакомо — они принимаются только вначале, когда ты ещё неопытен, не искушён на неисповедимых путях, ведущих через тернии. Но вот, доведут ли пути сии до звёзд — дело твоё личное. Ведь никто до тебя не торил эту дорогу: потому и изобретательство, что — первопроходничество. Так что, если уж грызёт тебя твой гений, гонит на стезю многотрудную — отметай сразу из души прочь такое понятие, как потребность в сочувствии. Нужно стать ноуменом — вещью в себе — забирюченным, подозрительным, самонадеянным. Всё равно: ещё ни одно изобретение, ни одно новшество не воспринимались человечеством сразу и на «ура». Новое, непонятное, его только пугает, отталкивает, порождает в нём потребность уничтожить, истребить источник страха. А заодно и создателя этого источника. Сколько Икаров было сбито камнями и стрелами!.. Сколько Галилеев опущено на колени отречения!.. Сколько Моцартов отравлено завистливыми Сальери!.. Стоит ли тебе пополнять этот список? Потому, следуй своим путём тернистым в гордом одиночестве гения, дав обет молчания. Ни с кем не делясь своей величайшей тайной. Никому не объясняя назначения мельчайшей детальки, разыскиваемой тобою по крупнейшим заводам или среди всевозможного электронного хлама у предприимчивых дедков в скобяных рядах бесчисленных рынков. Никому и никогда! Пока, от первых, робких замыслов, набросков, до завершающего твой многолетний труд прикосновения мягкой фланельки, удаляющей приставшую к сверкающей лаком панели последнюю пылинку — не поймёшь: вот оно, свершилось! Лишь тогда можешь распахивать двери своей мастерской, лаборатории, души — перед всеми возможными комиссиями и критиками. Ты встретишь их во всеоружии. Твоё действующее чудо-детище само постоит за себя, предоставив тебе лишь предъявлять изумлённым оппонентам чертежи, выкладки, формулы и доказательства. Но самым веским, несокрушимым доказательством будет — лёгкое, с виду небрежное, прикосновение к заветной кнопке, с суеверным, однако, шепотком: «Ну, малыш, не подведи!» И он не подведёт…

Глава первая

Время, знаете ли, понятие относительное

…Она-то не подвела… Она, моя «Малышка», была на высоте…

Я сидел на диване в своей «гостиной», откинувшись на спинку, почти в полной прострации. Время от времени, в очередной раз потревожив Ронни, странного косоглазого кота неизвестной гигантской породы, с ещё более непонятной окраской его косматой шерсти: рыжие, бурые, чёрные, белые пятна смешались в хаотическом, словно непрестанно меняющемся, узоре — вытаскивал из-под него уже довольно несвежий лист официального заключения, пробегал глазами содержимое, вновь роняя на диван вялой, безжизненной рукой. Ронни тут же перемещался, укладываясь, по своей кошачьей прихоти, на эту бумагу, будто стараясь скрыть её от меня, озабоченно поглядывал рыжими с прозеленью глазами (один прямо, другой — на кончик бурого, с розовым пятном, носа), тревожно взмуркивал, как рядом на мгновение включалась стиральная машина, и, не дождавшись ответа, вновь сторожко задрёмывал, пожимая во сне когтями мощных лап с густыми клочками шерсти между пальцами, полностью скрывающими их подушечки.

«…Комиссия в составе (перечень)… имеет должным сообщить Вам своё заключение: …считать действие изобретённой и построенной Вами так называемой «машины времени» не доказанным…» Всё! Дата… печать… подписи…

Я сидел и проклинал всё на свете. Геологию за её подлую нестабильность. Прапрадеда, вздумавшего построить эту хибару (существующую, правда, уже третий век) на таком гиблом месте. Комиссию… перечень всех поимённо… (соратнички! Сколько лет бок-о-бок… Колька Канцерко — председатель… поступали же вместе на радиоэлектроники, вместе не прошли по конкурсу, дружно подались на философский, чтобы при отсеве сплочёнными силами рвануть на заветный факультет…

И в НИИ физики времени, куда я и попасть не очень-то стремился, да заманил хороший дядя с мягким елейным голоском, перспектив нарисовав радужных, а три года назад так же елейно предложил «по собственному желанию», а на самом деле — «ввиду отсутствия аналитического мышления, приводящего к полной несостоятельности разрабатываемых имярек программ и проектов»).

Трусы, подлые трусы!.. Ни один из них не рискнул войти в капсулу и перенестись на пару-тройку десятилетий назад. Тогда дом находился уже в том положении, что и сейчас, разрушение ему не грозило. А на десять лет позже — он ещё сильнее осядет в грунт, и, опять же, перенос капсулы, оказывающейся на пятнадцать сантиметров выше, — рушит весь дом, рвёт коммуникации, выводит «Малышку» из строя…

Да один вид разъярённого Вовика (меня прошлого), кулаками выбивающего из себя будущего средства на ремонт, вмиг убедил бы самого отъявленного скептика! Ох, ещё этот Вовик! Нет, что-то здесь не то! Не был я таким, не был! Да и память сохранила бы хоть похожий эпизод с проломленным полом в доме… Что-то… Но, помилуйте, сейчас — не об этом!

С Вовиком им, естественно, и не нужно встречаться: лишние осложнения. Но Ронни! Ронни-то отлично справился с работой. И в прошлое, и в будущее… полчаса, три часа… Нет!.. Кот им, видите ли, не свидетель! Им подавай действие с человеком. Только не с кем-то из них! И с улицы нельзя: запрещено использовать людей в незапатентованной технике. Сам, пожалуйте… Ну, как, как докажешь дуболому Коляну, что сам я, в пределах своей жизни, не могу перемещаться: эффект парадокса встречи с самим собой не пускает. А за пределы жизни — геология чёртова, ломающая дом при переходе… И ежу ведь ясно: достаточно перенести «Малышку» в другое, более устойчивое по геологии место, — и я вам хоть к динозаврам смотаюсь, тигра саблезубого в доказательство приволоку! Ну, будь другом, Колян, утверди патент! Мне ж зарабатывать надо на перенос «Малышки». Э-эх-х!!! ограничились простым наблюдением.

Захожу в капсулу… Выхожу в подвале у Вовика, а там меня встречает с распростёртыми… Барс, паршивец!!! Ну, Вовик, я с тобой ещё встречусь!.. Через мгновение вылетаю из капсулы в своём доме. Соратнички отмечают, что прошло шесть секунд. На моих «золотых» — три минуты. А на джинсах — рваная дыра. Вот и все доказательства. Остальное — не для протокола, как говорится…

Сделали ещё одну попытку. Я передвинул время на пару дней назад. В течение получаса «по-хорошему» объяснял Вовику, как плохо он поступает, сажая Барса в подвал. Потом мы с ним выпиваем «за дружбу и сотрудничество»; потом приходит его хороший друг, который меня в упор не видит. Я, конкретно, круто обижаюсь, пытаюсь насильно выпить с другом на брудершафт, но моя рука почему-то всё время проходит не у него под локтем, а сквозь него. Вовик это замечает, а друг по-прежнему на меня не реагирует. С горя я выпиваю полный фужер водки и отправляюсь в «Малышку», чтобы через шесть секунд (по наблюдению комиссии) вывалиться из неё у себя в подвале вдребезги пьяным и тут же уснуть, обнимая верного Ронни, бросившегося на выручку никем не признанного хозяина.

И вот теперь — это заключение… Паршивцы! Ведь не мог же я за шесть секунд так надраться! Что мне теперь делать с моей «изобретённой и построенной»?! Я ж без патента её использовать не могу!!!

Короче, состояние у меня, не скажу, как у сбитого Икара: тому было легче — он уже ничего не чувствовал. Легче было и Галилею. Тот знал: отрекайся, не отрекайся, а Земля всё равно вертится! Я же себя чувствую, как Моцарт, который выпил яду и теперь оговаривает Сальери.

Ведь, в конечном итоге, всё сводится к «отсутствию аналитического мышления». Не продумал, не учёл геологические особенности местности… А кто мне, собственно, позволил бы сооружать «Малышку» не в личном подвале, а где-то в Гималаях или, хотя бы, на Жигулях?! Да не в том дело! Всё равно ведь, не думал даже об этом…

Стоп! А кто же такой этот Вовик, мой двойник, но уж никак не я?! И живёт, понимаете, в моём доме — что в прошлом, что в будущем. И работает (продолжает работать!) всё тем же энесом в НИИ физики времени…

Но вот Барса у меня нет — Ронни, котик любимый. А у Вовика нет Ронни, зато есть обормот Барс… И вообще, я-то никакой не Вовик: меня Миром все кличут. М-мда-а… Такая вот философия со временем. Время, знаете ли, понятие относительное… И относит оно меня почему-то не в студенческие благодатные годы под крылышко родной матушки, а к какому-то совершенно другому Вишневскому Владимиру Евгеньевичу, именующему себя сопливым именем Вовик и нахально занимающему моё место в жизни!

— Ронни, а, Ронни! — вяло поворачиваю я голову к любимцу. — Ну, хоть ты-то понимаешь меня?! Ты ведь веришь, что она действует?

— Мрра, мрмырр! — тут же вскидывает голову кот, философски косясь на кончик собственного носа и, обрадованный, что я, наконец, начал проявлять признаки жизни, ползком перебирается ко мне, по пути нанизав на острые, круто изогнутые когти пресловутое заключение.

Умостив передние лапы и голову у меня на коленях, Ронни брезгливо встряхивает правой задней, сбрасывая надоевшую бумажку. Та, спланировав, мягко скользит вглубь поддиванья. Там ей и лежать до следующей генеральной уборки.

Я поглаживаю кота по лохматой шерсти, почти ни о чём не думая. В душе моей сейчас, как пел Высоцкий, «две полуфразы и… обрывки слов».

Ронни появился у меня пять лет назад уже вполне взрослым котом. Я его, как известного гофмановского Мура, выудил за шкирку из взбесившегося водоворотом омута.

Был конец лета, выходной. Я спустился к полуразрушенным мосткам поваляться на солнышке, наблюдая всяческую речную мелочь, снующую в прозрачной здесь воде. Даже, было, задремал, когда дикий, душераздирающий вой подбросил меня на прогнивших досках, заставил рвануться туда, где, ускоряющая вращение воронка жадно пыталась поглотить нечто огромное, воющее, упрямо держащее толстый пушистый хвост над водой трубой, а в белоснежных клыках — трепещущуюся рыбёшку. Удерживаясь рукой за ствол низко наклонённой над омутом ивы, я успел-таки ухватить котяру за шкирку, выдернул из обиженно всхлипнувшей воронки, уложил на солнышке.

Первым делом кот заглотал свою добычу, а уж после откинулся, почти без чувств, вытянувшись во всю свою невероятную длину. Сидя рядом со спасённым, я вовсю мечтал, как новый Мур напишет сногсшибательный роман о великом изобретателе Мире Вишневском.

Первым кот отверг имя — пригревшись, заурчал, вполне явственно произнося своё собственное: «р-ро ор-нни!». Я смиренно вздохнул и, пожав могучую лапу, представился в тон:

— Мир-р-р!

Ронни покосился на кончик носа, нашёл другим глазом своего спасителя и, ещё не вставая, принялся вылизывать промокшую насквозь шерсть.

Хозяином он меня признал сразу же. Но и себя показал настоящим хозяином в доме. Придя чинно, нога к ноге со мною, кот без промедления прошествовал на кухню, словно тут и родился, с минуту постоял в задумчивости перед стареньким обтекаемым «ЗИЛом», потом решительно бацнул по загнутому вверх рожку ручки-замка, деловито достал с полки полкурицы…

Я попытался вернуть свой обед, но… больше никогда не пытался. И понял, что карьера писателя моему найдёнышу не грозит: истинный писатель не мчится по часам к холодильнику.

Но в лице (или в морде?) Ронни я нашёл верного, всепонимающего, умеющего в нужный момент подмррдакнуть, а в иной — осадить грозным подвывом, друга. Он героически переносил, если, открыв холодильник, день-другой не находил в нём ничего, кроме пары банок овощных консервов. Как и я терпеливо пережидал торричеллиеву пустоту в моих карманах, дожидаясь, что вот-вот поступит какой-то гонорар за, вроде бы дельную, но написанную жутким языком, статью. Порой меня удивляла моя неспособность изложить на бумаге то, что в голове складывалось так чётко и ясно. А ведь, помнится, в младших классах, слыл если не начинающим литератором, то, во всяком случае, подающим большие надежды.

Последнюю свою статью о возможном смещении в пространстве при переносе во времени, я сочинил уже довольно давно. И гонорар за неё тоже давно отшелестел в моём потрёпанном бумажнике. Сейчас у меня в кармане — несколько мелких купюр, в перспективе — никаких доходов, а в холодильнике…

— Ронни, — шепчу я, — у нас же ещё пакет кильки в холодильнике!

Магические слова «килька» и «холодильник» превращают дремлющего развалюгу в импульс энергии. И через мгновение с кухни доносится милый сердцу утробный вой, а вслед за ним…

— Ронни, не трогай, я сам открою!!!

Я бегом влетаю на кухню и, конечно, опаздываю: дверца «ЗИЛа» — нараспашку, пакет кильки — под тяжёлой лапой, только что бацнувшей по ручке-замку…

— А мне? — жалобно вопрошаю я друга, но тот чересчур занят пережёвыванием — для утоления первого голода — пахучей картонной упаковки. Потом он уже каждую килечку будет смаковать не торопясь, всласть.

Я не рискую взять у любимого кота себе хоть пару-тройку рыбёшек. Ронни подобных шуток не понимает: добыча есть добыча. Кто не успел — тот опоздал… Вздохнув, отключаю от сети «ЗИЛ» и ставлю под морозилку широкую миску: говорят, талая вода обладает целебными свойствами.

** * **

Время для решающего разговора с Вовиком я выбрал — ближайший выходной после нашей с ним попойки. И, естественно, после того дня, когда провинившийся Барс коротал время в подвале.

Разговор предстоял долгий, но за Ронни я не переживал: всё равно вернусь через шесть секунд. Даже если отсутствовать буду десять лет. Впрочем, это громко сказано: максимум, что я могу себе позволить — трое суток. Генератор «Малышки» рассчитан на пятидневный запас мощности. Если не вернусь в этот срок — можно вообще не вернуться.

В прошлый раз дубовая дверь подвала была распахнута настежь, и мне не составило никакого труда пройти в дом и начать разборку с коротавшим вечер у телевизора хозяином, чью компанию разделяла наполовину опорожнённая бутылка «смирновки» (шикарно живёт двойничок!). Чем закончилась товарищеская встреча, я уже упоминал.

Сейчас, выйдя из капсулы, я оказался почти в кромешной тьме запертого помещения. Дом, в котором живёт Вовик, как я уже говорил, идентичен моему. Именно идентичен, а не тот же самый. В этом я убедился сейчас с особой достоверностью, натыкаясь в таком хорошо знакомом подвале не только на всевозможные кадки, ящики, пустые и полные стеклянные банки, но и на полки, стеллажи, шкафы, основательно, по-хозяйски закреплённые на сводчатых стенах, заполняющие проёмы между несущими свод квадратными колоннами.

В слабом, мерцающем сине-сиреневом свете поля, образующегося вокруг капсулы во время перехода, я постепенно огляделся. Подвал этот — обширное каменное строение, смахивающее на грановитую палату уменьшенных размеров, когда-то являлся нижним полуэтажом для основной постройки из толстенных дубовых брёвен.

Вдоль всего длинного фасада дома располагается веранда (в прошлом — галерея). На неё выходят окна двух больших комнат: по два с каждой стороны двери. На противоположном, заднем фасаде эти комнаты так же имеют по два окна, глядящих в сад. Из обеих больших, одинаково расположенные двери ведут в две маленькие спальни, имеющие лишь по одному окну в торцевых стенах.

Веранда Вовика делится на две неравные части. Слева — застеклённая лоджия, имеющая вход с веранды и перекрывающая одно окно. Вся остальная часть — открытая. Здесь сохранились резные столбики, по которым, свешиваясь в проёмы, вьются клематисы вперемежку с виноградом. Сейчас с веранды во двор ведут четыре широкие ступени с перилами на резных балясинах по бокам. Остальные десять ступеней убирались постепенно, по мере проседания дома. Дом оседает непрестанно. Так что, сейчас от всего полуэтажа снаружи виден лишь двадцатисантиметровый цоколь.

На открытой части веранды, под окнами комнаты, у Вовика стоит старинный садовый набор: круглый столик, столешница которого укреплена на одной, витой из толстых лозин, ножке. Лозины расходятся вверху кронштейнами, а внизу на четыре упора. Три плетёных из лозы стула этого набора несут на себе отпечаток той же хозяйственности и домовитости, что я заметил ещё в подвале: видно, что их не так давно покрывали свежим лаком, предварительно отреставрировав обветшавшие места. Столик покрыт вполне современной пластиковой клеёнкой в крупную голубую и белую клетку. Посреди него, на плотном вязаном коврике восседает такой же старинный, но переделанный под электрический, самовар, шнур от него закреплён в скобе на ближайшем столбике, куда прикреплена розетка, проводка её аккуратно маскируется теми же клематисами.

Конечно, всё это я рассмотрел уже позже, в процессе более близкого знакомства и с домом, и с хозяином. Но описываю сразу, чтобы потом не отвлекаться на детали.

С веранды в дом ведёт широкая дверь с двумя ширмовыми створками (каждая может сложиться вдвое, тем самым ещё более расширяя проход). Здесь Вовик, заняв часть большой комнаты, соорудил не то прихожую, не то сени, дверь из которых расположена почти впритык к двери, ведущей в другую половину дома. Сделал он эту внутреннюю пристройку уже после смерти родителей: когда я впервые появился тут, экспериментируя с «Малышкой» и умудрившись пробить не только каменный свод подвала, но и пол в комнате — её не было.

Авария произошла исключительно по моей вине. У себя я «Малышку» соорудил первоначально на высоком и, как оказалось, неустойчивом, постаменте. Во время перехода капсула непонятным образом «подпрыгнула» и, слава богу, что не оборвались тогда кабели, я успел вернуться, отключить генератор. Когда всё отладил через год, чёрт меня дёрнул отправиться опять в тот же день. И если за пару часов до моего вторичного появления студент третьего курса, прибывший на каникулы в отсутствие матери (отец у него, как и у меня, умер весной того года) и обнаружив в доме такую разруху, ещё ломал голову над данным феноменом, то явление из загадочно светящегося объекта виновника драмы побудило его к незамедлительному действию. Существенная разница в возрасте и в весовых категориях, плюс психологический фактор сыграли свою роль. В итоге, деньги, прибережённые для усовершенствования генератора, пошли на ремонт студенческого крова. А в моём доме с тех пор отсутствуют и знаменитый садовый набор мебели, и не менее знаменитый самовар (оставшийся, кстати, в первозданном виде).

Я нашёл в своде подвала место пролома. В призрачном свете «Малышки» его почти невозможно было отличить от старой кладки: поработали здесь на славу.

В доме, большая комната справа, игравшая у меня роль «гостиной», Вовику служила мастерской. На столах, в шкафах, на полках и в различных нишах — всюду стояли целые и разобранные радиоприёмники, телевизоры, множество приборов, ламп, электронных приспособлений. Нет, изобретательством Вовик не занимался. Он был более приземлённый и предприимчивый: ремонт электроники и прочей радиотехники на дому. Как доказательство добропорядочности и законопослушания, на видном месте, в рамках висели рядышком патент на индивидуальную трудовую деятельность и лицензия.

Из мастерской ведут две двери: справа — в бывшую мамину спальню, где теперь у него кабинет, слева, как уже упоминалось, вплотную к коридорной, — во вторую большую комнату. Эта комната разделена на две неравные части — кухню и гостиную — входом в подвал. Окна кухни смотрят: одно на открытую часть веранды, второе — на лоджию. Гостиной — в сад.

Вход в подвал расположен так, что дверь в спальню оказывается в гостиной. Если вы помните по историческим фильмам какой-нибудь трактир-кабачок, то можете себе представить этот вход: четыре каменные ступени начинаются за резным барьерчиком прямо в комнате, упираются в арочную дубовую дверь на узорных кованых петлях, оснащённую таким же кованым, добротным засовом. Дверь наполовину выступает над полом, вделанная в небольшой погребец, первоначально сильно скошенный от косяка к полу, а в последствии дополнен дощатыми боковинами с крышей до прямоугольного.

Вдоль погребца с обеих сторон стоят: в кухне лавка для вёдер, кастрюль и прочей посуды, а комнате — старый диван с кожаной обивкой, который у меня располагается в «гостиной» в проёме «садовых» окон.

За дверью, в подвал ведут ещё десять ступеней. Дверь открывается внутрь подвала, и поэтому я, после «деликатного» стука и недвусмысленных советов хозяина «убираться в свою преисподнюю», за которыми всё же последовал осторожный скрежет сдвигаемого засова, предусмотрительно отскочил к началу лестницы. Дверь распахнулась, и я благословил себя за осторожность: тщательно отточенный рачительным хозяином топор, выскользнув при ударе в пустоту, с холодным звоном улёгся в метре от моих ног.

— Вовик, бога ради, успокойся! — умоляюще прошептал я. — Слово даю: не чёрт. Я это, — Мир.

— Какой мир… трали-вали?! — взревел голос наверху. — А ну, вылазь! Да топор не трожь: я тебя и другим чем встречу здесь!

— Ой, не надо другим! — взмолился я. — Разве что, хлеба кусок, — и начал осторожно подниматься по ступеням.

— Хлеба тебе?! — возмущался Вовик, но уже успокаивался. — Бомж какой, что ли?.. Откуда?!

Я, наконец, показался в проёме двери.

— Ты?! — ошалело разинул рот хозяин, державший наперевес пудовый молот с длинной рукоятью. — Ты как туда попал?! Нет, постой! Да я, что, запер тебя там?! Ты куда тогда делся? Я и не помню: с Димкой так и забазарились заполночь…

Сыпля этими вопросами вперемежку с объяснениями, Вовик опустил тяжёлый молот на ступени и, прикрыв распахнутую дверь, поднялся вместе со мною на поверхность. Там я, подражая Ронни, как загипнотизированный, пошагал прямиком на кухню, где на печке, в большой «семейной» сковородке, шкворчала и благоухала из-под крышки жарящаяся на сале с луком картошка. Мой пустой желудок сжался в спазме сладостного предчувствия. Талая вода из холодильника, конечно, обладает целебными свойствами, но не имеет свойства утолять голод. И уж, естественно, конкурировать с этим чудом холостяцкой кулинарии не может, ну, абсолютно никак!

— Так ты все три дня в подвале и просидел?! — сокрушался Вовик, перемешивая картошку лопаточкой. — Что ж раньше не стучал? Или я не слышал? А, может, тебе хреново было? — встревоженно обернулся он ко мне, — ты тогда, помню, здорово перебрал, — тихо засмеялся. — Я думал — глаз Димке выколешь, а ты всё — сквозь… Нет, не понимаю!.. — Вовик растерянно опустил лопатку, не замечая, что капли жира с неё падают на чисто вымытый пол. — Как это… сквозь…

— Вовик, — жалобно попросил я, — я тебе всё-всё расскажу и объясню. Только дай мне, пожалуйста, поесть!

— Сейчас, огурчиков принесу, — засуетился хозяин, переставив сковородку на стол. И покачал головой, — сидеть трое суток в подвале, полном жратвы и помирать с голоду… ну, чудик!

Он бегом спустился в подвал и тут же оттуда послышался его изумлённый возглас:

— Эй, что это за хреновина здесь светится?!

Мне было лень вставать из-за стола, и я просто крикнул в сторону подвала:

— Она не кусается. Не то, что твой Барс. Но током дать может, — добавил на всякий случай, чтобы он, ощупывая «Малышку», не нажал случайно панель, открывающую дверь капсулы.

Вернувшийся с миской малосольных огурцов, Вовик выглядел гораздо серьёзней и сдержанней. Положив вилки и нарезав крупными ломтями хлеб, спросил без улыбки:

— Выпьем?

Я отрицательно замотал головой, набивая рот пышущей жаром румяной картошкой.

— Сдаётся мне, я ту штуковину в подвале уже когда-то видел, — с задумчивым выражением лица произнёс Вовик, беря из миски огурец. Я молча закивал. — Это ты тогда дом разломал? — впился в меня режущим взглядом мой кормилец.

Я опять кивнул и, прожевав, наконец выговорил:

— Вовик, ну мы же тогда во всём разобрались… я ж заплатил…

— Заплатил… — проворчал тот. — За материал заплатил. А за работу? Чтобы подогнать всё тютелька в тютельку — знаешь, сколько трудов пошло на это?! Да где тебе знать… — махнул безнадёжно рукой, — ломать — не строить…

Я сокрушённо отложил вилку. Вот, оборот… Но он угрюмо бросил:

— Ешь, давай, голодный. Тебя там чего не кормят-то?

— Там я один… с Ронни, — объяснил я. — Ронни съел всю кильку, а у меня… вот… — вытащил из кармана всю наличность, которой хватило бы на два коробка спичек.

— Тюууу — присвистнул Вовик, — а зарплата когда? — в голосе его прорезалось сочувствие.

— Безработный я… уже три года… — я снова взялся за вилку — ну, можно, я позже…

— Ешь, ешь, безработный, — уже более добродушно он подвинул сковородку ближе ко мне. — Башка, главное, варит, руки на месте, а заработать коту на рыбу… — озадаченно покачал головой, — ох уж эти изобретатели!

Я ничего не ответил, и некоторое время на кухне слышалось лишь похрустывание огурчиков да случайный скрежет вилок о дно сковородки, когда мы нанизывали на них аппетитные ломтики картошки. Потом, оставив меня доедать, Вовик поднялся из-за стола, взял с лавки ведро и вышел. Вскоре он заглянул в дверь:

— Бери чашки, сахар и давай на веранду: там самовар.

Опорожнив вторую чашку чая, Вовик перевернул её вверх дном на блюдце и, откинувшись поудобнее на плетёную спинку стула, сказал требовательно:

— Ну, теперь выкладывай. Всё, без утайки.

— Затем и пришёл, — кивнул я, тоже переворачивая чашку.

Слушатель он был замечательный: ни комментариев, ни посторонних реплик не допускал. И я «выложил» ему всё, от начала, до конца.

А за начало я взял тот, самый первый в моей жизни, странный случай, что произошёл в далёком детстве, когда я обрёл «талисман удачи».