Вперёд к желанию

В тот день небо над городом было слишком чистым. Ни облачка, ни дымки — ровный, безупречный купол голубого, словно кто‑то вытер его досуха. Люди поднимали головы, щурились, жаловались на жару и тут же забывали, торопясь в свои дела. Только Артём не забыл.

Он сидел на краю крыши девятиэтажки, свесив ноги в пустоту. Ветер шевелил одежду, но не приносил прохлады. Телефон вибрировал в кармане — мама звонила в третий раз за утро, — но он даже не потянулся достать.

Ему казалось, что если он сейчас посмотрит на экран, всё окончательно станет реальным: диагноз, сроки, сумма, которую никогда не собрать. И та безнадёжная фраза врача, сказанная почти шёпотом: «Чудо нужно, молодой человек. Здесь только чудо».

Он поднял голову и уставился в небо. Голубая пустота смотрела в ответ — холодно и безразлично. Артём усмехнулся.

— Ну да, чудо. Конечно, — сказал он вслух. — Вы же там заняты. Олимпийские игры, молнии, капризы. Не до нас.

Слово «Олимпийские» само выскользнуло с языка, и он сам удивился. В детстве он зачитывался мифами Древней Греции, спорил с учительницей, называл Зевса тираном, Афродиту — избалованной, а Аида — единственным честным. Потом взрослая жизнь, работа, кредиты и болезни сделали мифы чем‑то далёким и неважным. Но сегодня детские книжки всплыли в памяти сами собой.

— Если вы и есть, — упрямо повторил он, не отводя взгляда от неба, — вы — трусы. Всё видите, ничего не делаете. Несправедливый мир — это же удобно, да? Можно всегда сказать: «Сами виноваты».

Ветер вдруг стих. Исчез шум машин внизу, гул города. Наступила такая тишина, что Артёму показалось — он оглох. Небо над ним потемнело на полтона, словно кто‑то убрал яркость. А потом по коже побежали мурашки: воздух стал плотным, ощутимым, как вода.

— Артём… — раздался голос.

Он дёрнулся. Голос не был мужским или женским, не был громким или тихим — он просто звучал сразу внутри головы и вокруг. Артём резко вскочил, чуть не оступившись.

— Кто здесь?

Ответом стало движение в небе. По голубому куполу побежали светлые линии, как трещины. Они переплетались, завивались, собирались в узор. Через несколько секунд надо всем городом завис гигантский рисунок: круг с пересекающимися линиями, похожий на какое‑то поле настольной игры. От него тянулись нити — к разным точкам внизу.

Одна из нитей опустилась прямо к крыше, к Артёму. Он не успел отскочить: светлая линия аккуратно коснулась его правой руки, чуть выше запястья. Боль вспыхнула мгновенно — резкая, обжигающая. Он вскрикнул и инстинктивно попытался стряхнуть невидимый огонь.

Когда всё кончилось, на коже остался чёткий тёмный ожог.

Это был не хаотичный след, а явный силуэт: небольшая фигурка человека, стоящего прямо, с вытянутой рукой. Вокруг — крошечные деления, словно на круглом циферблате.

— Чёрт… — выдохнул он, задыхаясь. Пальцы дрожали. Ожог был свежий, багровый, но не кровоточил.

— Не «чёрт», — голос прозвучал теперь ясно, насмешливо, — а боги.

Воздух перед ним задрожал, как перегретый над асфальтом. И из этой ряби вышли трое.

Первым шагнул мужчина в белом хитоне, перехваченном золотым поясом. Волосы — тёмные, завитые, короткая борода аккуратно подстрижена. В правой руке он держал короткий скипетр, украшенный изображением молнии. Глаза — серые, тяжёлые, как грозовые тучи.

— Ты же нас звал, — сказал он просто. — Мы пришли.

Рядом с ним появилась женщина в длинной зелёной тунике, со сложной причёской из рыжих кос. В руках она перебирала виноградную лозу, но ягоды были похожи не на виноград, а на маленькие сердцевидные камни, переливающиеся цветами.

Третьим был юноша в коротком хитоне, с крылатыми сандалиями и шлемом, украшенным небольшими крыльями по бокам. Он держал в руках что‑то вроде игрального кубика, только грани в нём постоянно менялись, перетекая одна в другую.

Артём смотрел, не веря глазам.

— Галлюцинация, — пробормотал он. — Тепловой удар.

Юноша рассмеялся:

— Каждый так говорит в начале. Это приятно даже. Традиция.

Мужчина со скипетром сделал шаг вперёд.

— Ты знаешь, кто мы, — сказал он. Это не был вопрос.

Артём сглотнул.

— Зевс, — выдохнул он, переводя взгляд на женщину и юношу. — Гера… или Афродита… Нет, не похоже… Афина? — он запутался.

Женщина усмехнулась, поправляя одну из кос.

— Люди всё перепутали уже давно, — сказала она. — Но ты прав насчёт первого. Это Зевс.

Юноша негромко щёлкнул пальцами — и кубик в его ладони застыл. На гранях вспыхнули знакомые символы: молния, трезубец, маска, змея, меч, весы.

— А я — Гермес, — легко представился он. — Посланник, вестник, проводник. В том числе — проводник игроков.

Артём потряс головой.

— Игроков? Каких игроков?

Женщина наклонилась, посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был странным: мягким и жестоким одновременно.

— Тех, кто жалуется на несправедливость мира, — сказала она. — Тех, кто обвиняет нас. Тех, кто просит чуда, но готов рискнуть ради него.

— Мы устали слушать, — добавил Зевс. — «Боги виноваты, боги бросили, боги не вмешиваются». Мы предлагаем… доказать обратное. Или подтвердить. На твоё усмотрение.

В небе над ними гигантское поле вспыхнуло ярче. Теперь Артём различал на нём отдельные сегменты — словно тысячи маленьких клеток, соединённых линиями. Некоторые светились мягко, другие — резким красным, третьи едва мерцали.

— Это… — начал он.

— Игровое поле, — закончил Гермес. — Небесная доска. Каждый, кто согласится играть, получит свою фигуру там. Видишь? — он указал пальцем ввысь.

Одна из крошечных точек на поле загорелась ярче других. Артём прищурился — и понял, что она похожа на его ожог: маленькая человечья фигурка с вытянутой рукой.

Ожог на руке отозвался лёгким жжением, как будто подтвердил: да, это он.

— Зачем… зачем всё это? — голос его сел.

— Потому что вам всем что‑то нужно, — мягко сказала женщина. — Кто‑то просит деньги, кто‑то бессмертия, кто‑то мести, кто‑то спасения. Но желания одних ломают жизни других. Вы хотите, чтобы мы выполняли ваши желания, но не хотите платить цену.

Зевс кивнул.

— Поэтому мы создали Игру. Добровольную. Входит тот, кто сам захочет. Победитель получает одно желание. Любое. Без условий. Без поправок. Мы исполним его так, как он его сформулирует.

— Но, — добавил Гермес, крутя кубик, — это игра, а не подаяние. И в любой игре есть риск. Особенно когда ставки — целый мир.

Артём фыркнул, чувствуя, как внутри вместо страха поднимается злость.

— А раньше нельзя было? До того как… — он осёкся, но все трое и так знали, что он хотел сказать: до того, как врачи развели руками.

Женщина посмотрела на него с усталой нежностью.

— Мы предлагали. Ты не слышал.

Они замолчали. Ветер снова шевельнул его волосы, но казался теперь другим — насыщенным, плотным. Ожог на руке пульсировал в такт ударам сердца.

— Хорошо, — сказал наконец Артём хрипло. — Если это всё… настоящее. Объясните правила.

Гермес улыбнулся так, будто только этого и ждал.

— Правила просты, — сказал он, подбрасывая кубик. Тот, вращаясь, вдруг вырос в размерах, пока не стал размером с футбольный мяч. Потом плавно завис в воздухе между ними. — Ты уже вписан в Игру. Метка на руке — подтверждение.

Артём инстинктивно коснулся ожога.

— Ты передвигаешься по небесному полю ходами, — продолжил Гермес. — Каждый ход — бросок кубика. Выпавшее число определяет, на сколько клеток вперёд движется твоя фигура.

— И каждая клетка может оказаться чем угодно, — добавила женщина. — Пустой передышкой. Тюрьмой. Порталом. Испытанием. Подарком. Ловушкой.

— Смертью, — спокойно закончил Зевс. — Важно то, что уже после первого хода ты можешь:

— умереть,

— попасть в заточение до конца жизни,

— или застрять там до тех пор, пока кто‑то не рискнёт и не попытается тебя спасти.

Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца.

— Умереть… здесь? — спросил Артём. — Или там? Или и тут, и там?

— Всё зависит от того, как ты войдёшь, — ответил Гермес. — Некоторые приходят телом, некоторые душой. Ты — особый случай. Твоё тело на Земле продолжит жить… пока живёшь ты в Игре. Умрёшь там — угаснешь и здесь. Спасёшься там — получишь шанс спасти здесь.

Артём почувствовал, как холодок пробежал вдоль позвоночника.

— А если… если не умру, но попаду в заточение?

— Тогда будешь ждать, — просто сказала женщина. — Годы. Десятилетия. Сколько понадобится. Пока кто‑то не пожертвует чем‑то своим ради тебя. Или пока сама Игра не решит, что ты достаточно страдал.

Он сглотнул. Горло пересохло.

— Зачем мне соглашаться на это? — спросил он. — Ради призрачного желания?

Зевс устало вздохнул.

— Ты сам знаешь ответ, Артём. — Он перевёл взгляд на ожог. — Твоё желание уже достаточно сильно, чтобы привести нас сюда. Вопрос только в том, готов ли ты признать его.

Картинка всплыла в голове сама: белая палата, бледное лицо на подушке, руки, в которые воткнуты капельницы, глаза, которые последние дни чаще закрыты, чем открыты. И голос, тихий, почти исчезающий:

«Тём… Я не хочу умирать…»

Он закрыл глаза. Когда снова открыл, три фигуры по‑прежнему стояли перед ним.

— Если я… пройду, — каждое слово давалось тяжело, — вы исполните моё желание? Любое?

— Любое, — кивнул Гермес. — Одно. Сформулированное тобой. Чётко. Без наших корректив.

— И вы… не будете его искажать? — сомнение было почти детским.

Зевс прищурился.

— Мы не искажаем желания, Артём. Это вы плохо их формулируете.

На секунду во взгляде Артёма мелькнула улыбка — едкая, упрямая.

— А если я не соглашусь?

— Тогда ты продолжишь жить так, как жил, — спокойно сказала женщина. — С теми же шансами, с теми же сроками. Мы уйдём. Больше не вернёмся.

Тишина растянулась. Где‑то внизу в городе снова загудели машины; мир пытался вернуться к привычному шуму, но над крышей по‑прежнему висело странное напряжение. Небесное поле мерцало, манило, угрожало. Ожог на руке ныл.

Артём вспомнил, как мама спрятала лицо в руках, узнав диагноз. Как отец молча вышел из палаты и долго не возвращался. Как он сам стоял в коридоре больницы, глядя в окно и шепча сквозь зубы: «Если там хоть кто‑то есть — помогите».

— Я уже просил, — хрипло сказал он. — И ничего не произошло.

— Происходит сейчас, — напомнил Гермес.

Артём посмотрел на небесное поле. Где‑то там горела маленькая точка, связанная с его ожогом. Она как будто ждала.

Он понял, что уже сделал выбор ещё тогда, когда впервые сказал «чудо» вслух, а потом ещё раз — на крыше, когда назвал богов трусами. Всё это было не просто жалобами — это был вызов. И вызов приняли.

Он вздохнул.

— Что… я должен сделать? — спросил он.

Гермес удовлетворённо щёлкнул пальцами. Огромный кубик, зависший в воздухе, медленно опустился к ним на уровень глаз. Грани его засияли мягким светом.

— Для начала — сделать первый ход, — сказал он. — Брось.

— И знай, — добавила женщина, — после того, как кубик коснётся поверхности в первый раз, дороги назад не будет. Ты — участник. До конца. До победы, заточения или смерти.

Ожог на руке обжёг сильнее, будто подтверждая её слова.

Артём протянул руку к кубику и остановился в нескольких сантиметрах. Ладони вспотели. Сердце билось где‑то в горле.

— Я могу… передумать в последний момент? — попытался он усмехнуться, но получилось плохо.

— Можешь, — кивнул Зевс. — Пока кубик не полетел.

Он медленно выдохнул. Вдохнул. Перед глазами снова возникла палата, лицо на белой подушке, тихий шёпот: «Я не хочу умирать». Всё остальное растворилось.

Он обхватил кубик обеими руками. Тёплый. Слишком тёплый. Внутри будто шевелилось что‑то живое.

— Я делаю это не ради себя, — шепнул он, больше себе, чем им.

— Это не имеет значения, — сказал Гермес. — В Игре все желания равны. И все — опасны.

Артём отступил на шаг, размахнулся и бросил кубик вперёд — на металлический настил крыши.

В тот же миг мир взорвался светом.

Кубик не успел коснуться поверхности. Пространство под ним раскрылось чёрной воронкой, как дыра в самой реальности. Свет ударил снизу, сверху, со всех сторон. Крыша исчезла. Город исчез. Звук рвущегося воздуха был последним, что он услышал.

Он ещё успел увидеть, как небесное поле над ним стремительно приближается, вращаясь, как гигантская шестерёнка. Его маленькая светящаяся фигурка оторвалась от общей массы точек и ринулась навстречу одной из клеток — тёмной, безымянной, пустой.

Где‑то далеко, на Земле, телефон в его кармане всё ещё вибрировал, но здесь, в новом пространстве, уже не было ни звонков, ни диагноза, ни сомнений.

Был только первый ход.

И Игру уже нельзя было остановить.