Вперёд к сибирскому Таити!

1

В 2036 году мир сошёл с ума окончательно. Это не было ядерным апокалипсисом — нет, всё оказалось скучнее и страшнее одновременно. Люди просто перестали понимать друг друга. Границы закрылись не столько железом, сколько стенами взаимной ненависти. Россия, пережив две войны — ту, что на Украине, и ту, что в Иране, — ощетинилась. Windows и Google исчезли из обихода за одну ночь, будто их никогда и не существовало. Нефть перестали качать на Запад. Плановая экономика возвращалась, как старый друг, которого никто не звал, но он пришёл и сел на диван.

Молодёжь бунтовала. Их подавили. Быстро, жёстко, без лишних сантиментов. Смертную казнь вернули. Америка дрожала перед Китаем, который вдруг оказался на стороне России, вышвырнул западные предприятия и начал войну на Тайване. Мир дробился на феодальные уделы — каждый сам за себя, каждый боится соседа.

И в этом хаосе я пытался отделиться.

Не от мира — от игры. От той липкой, зудящей истерики, которая заставляла людей ненавидеть друг друга за происхождение, за убеждения, за то, что они просто существуют. Я не хотел злобиться. Злоба — это наркотик, который сначала бодрит, а потом убивает душу. Я видел слишком много злобы в детстве.

Мне двадцать семь. У меня нет друзей. Не потому, что я нелюдим, — просто после школы я перестал верить в возможность настоящей близости. В девятом классе я влюбился. Самую обычную, глупую, мальчишескую любовь. Она была светловолосой, с веснушками на носу, и смеялась так, что хотелось смеяться вместе с ней, даже если шутка была нелепой. Мы встречались полгода. Я позволял себе быть довольно раскрепощённым – смотрел вместе с ней аниме, писал очень романтичные стихи с лёгкой эротикой, на которую когда-то можно было просто махнуть рукой, сказав «в конце концов когда-то всем пора это узнать». А потом местный малолетний нацист — тогда эта мода только начиналась, сейчас она стала почти официальной идеологией — призвал меня убить. За любовную и жизненную распущенность. Он говорил перед классом, и некоторые кивали.

Меня не убили. Но я ушёл в себя. Навсегда.

С тех пор я работаю. Много работаю. Это моя защита: когда занят голова и руки, нет времени на пустые мысли и чужие лица. У меня две работы. Пятнадцать дней в месяц я экскурсовод на «Транссибирском экспрессе». Пятнадцать — инженером-строителем на железнодорожной ветке в Монголии, от Бурятии до Улан-Батора.

Две работы — два мира.

На экспрессе я общаюсь с людьми «отдыхающими». Богатыми, уставшими, сбежавшими от новостей и политики. Они платят бешеные деньги за то, чтобы неделю смотреть на берёзы и сибирские реки, есть икру ложками и делать вид, что внешнего мира не существует. Среди них попадаются удивительно человечные экземпляры. Они не грызутся, не доказывают свою правоту, не ищут врагов. Они просто хотят покоя. Я их понимаю.

В Монголии всё иначе. Там я работаю с бригадой сибиряков-железнодорожников. Суровые, молчаливые мужики. С ними не поговоришь о душе — да и не нужно. Они спокойны, как камни. Их спокойствие не от бегства от мира, а от полного с ним слияния. Степь, ветер, рельсы, график работы, водка по праздникам — вот и вся философия. Я им завидую.

Домой я прихожу поздно. Снимаю ботинки, варю кофе, сажусь у окна. Новости не читаю — от них только голова болит и сердце ноет. Вместо этого — музыка. Утром, если есть время перед сменой, включаю драйвовый метал. Нужно взбодриться, собраться, стать машиной. Вечером — фолк. Спокойный, тягучий, как осенний туман над озером Байкал. Под него можно мечтать.

А я люблю мечтать.

Моя главная мечта — о друге. О человеке, который войдёт в мой закрытый, деглобализованный мир и не захочет его разрушить. О девушке — да, именно о ней, — с которой можно создать семью. Не ради штампов в паспорте, не ради детей «для галочки», а ради того, чтобы вместе смотреть на закат и молчать, понимая друг друга без слов.

Я представляю её часто. Светлые волосы, маленький рост, худая, хрупкая — как будто её легко сломать, но на самом деле она крепче меня. И улыбка. Не наигранная, не дежурная, а настоящая — та, которая говорит: «Я здесь и я рада, что ты тоже здесь».

Иногда мне кажется, что я выдумал её. Что таких не бывает. Что это детская глупость — верить в счастье в мире, который сошёл с ума.

А иногда кажется, что она где-то есть. И мы просто ещё не встретились