ВПК этажом выше

— Завалили, значит, нашего Петра Ивановича, — многозначительно изрёк однажды на кухне Лёня.

— Когда ж это? Я его намедни видала, — отозвалась из своего угла Галина Степановна.

— А вот, — Лёня хмыкнул. — Намедни видала, а на дысь его и нет уже. Времена. А жаль, хороший сосед был.

Пётр Иванович Кабанов, а по-простому — «Кабан», живший в расселённой коммуналке над нами, был, по Лёниным меркам, действительно хорошим соседом. От его щедрот Лёне регулярно перепадало в долг «на опохмелиться», при этом возврата долга Кабанов никогда не требовал, не помнил.

«У него денег — как у дурака фантиков», — часто повторял Лёня. Деньги у Кабанова, судя по его виду и образу жизни, действительно водились. Был ли он при этом дураком — я не был уверен. Кто он и чем занимается, никто не знал, но Кабанов ходил неизменно в красном двубортном пиджаке, ездил на «мерине», и вокруг него постоянно можно было видеть молодых мальчиков бандитского вида.

По моим наблюдениям, сам Кабанов, видимо, не был бандитом, возможно, имел с ними какие-то дела. Иногда мне казалось, что он исполняет какую-то роль — как первоклассный актёр: двухметровый детина, всегда в прекрасном настроении, совершенно не злобный, как все крупные люди. Таким я всегда представлял Кристиана из пьесы «Сирано де Бержерак» — этакий Филипп Киркоров, только светлой масти. Почти всегда, когда я встречал его, он был навеселе, с двумя-тремя девицами. Даже через толстые своды перекрытий княжеского дома были слышны звуки его регулярных ночных попоек.

Кабанов торопился жить, и, как я сейчас понимаю, неспроста.

Менты особо не утруждали себя поиском убийц Кабанова.

— Разборки, — передал Лёня суть официальной версии, услышанной где-то. — Сегодня пан, а завтра пропал.

Дверь в Кабановскую квартиру опечатали, и она простояла полгода пустая.

Больше всех Кабанова жалела его домработница Марина — девушка примерно моего возраста, с румяным и круглым, как блин, лицом. Помню, ещё до убийства мы разговорились с ней во дворе. Слово за слово, я узнал, что по тем голодным временам Кабанов платил Марине десять долларов за уборку. Бешеные деньги! Я сразу подумал, что Кабанов платил не только за уборку, но и за кое-что ещё, но, как будто прочитав это на моём лице, Марина тогда сказала:

— При этом я с ним не сплю. Зачем мне на задницу приключения? И потом, у него с этим проблем нет.

Кабановское дело очень быстро закрыли, а ещё через несколько месяцев в квартире наверху начали ремонт. Всё тот же вездесущий Лёня сообщил нам однажды, что квартиру купил какой-то крупный начальник с Севера, что ремонтируют под него и что его личность — государственная тайна.

Завеса государственной тайны с личности нового жильца была сброшена довольно скоро — и всё той же Мариной. Не знаю, каким образом ей удалось стать домработницей нового хозяина квартиры — она как будто перешла по наследству. Но, встретив её однажды во дворе за выколачиванием ковра и всё в том же переднике, я немало удивился.

— А знакомые всё лица? — сказал я. — Жизнь — это борьба с грязью?

У Марины было туго с чувством юмора, но она мне обрадовалась, как старому знакомому.

— Вот, — сказала она, — Виктор Витальевич приезжает через неделю.

— А кто он? — простодушно спросил я. — Тоже бантюган?

— Ты что! — Марина даже оскорбилась. — Директор завода. Который корабли строит.

— Вот как, — сказал я. — Я думал, корабли никому не нужны больше. Ты его хоть видела, этого мифического персонажа?

— Конечно. Он уже три или четыре раза приезжал смотреть.

— Понятно. Но десятку-то баксов платит?

Лицо Марины стало ещё серьёзнее.

— Не десятку, а двадцатку. И не за уборку, а в час! Говорит, труд должен быть оплачен. И холостой!

— Значит, с этим у него всё в порядке? — подмигнул я Марине.

— Да я бы с радостью, — простодушно сказала Марина. — Но он какой-то странный. Меня, знаешь, как называет?

— Как?

Мне в голову сразу пришла пара смешных, связанных с кораблями, прозвищ, которые Марине очень подошли бы — например, Миноносица или Торпедоносочка.

— Ржать будешь, Марина Сергеевна, прикинь! И на «Вы» всю дорогу!

— Да-а, — протянул я. — Тяжёлый случай.

— У меня вообще такое чувство, что он или голубой, или импотент, — продолжала Марина на полном серьёзе. — Я уж и так, и этак. Даже в футболке без лифчика хожу. Он очень серьёзный дядька!

Ещё через неделю судьба свела меня с Виктором Витальевичем лично. Дело было так: я ходил вечером за разливным пивом и нёс его домой в белом эмалированном трёхлитровом бидоне. Мы договорились с Сеней попить вечером пива, и я готовился к его приходу. Открывая дверь парадной, я нос к носу столкнулся с незнакомым дядькой. На вид ему было лет пятьдесят или чуть больше, в белом поло от Lacoste и белых джинсах. Дядька придержал тяжёлую дверь, пропуская меня, скользнул взглядом по бидону и спросил:

— Холодное?

— Что? — не понял я.

— Пиво холодное?

— Почему вы думаете, что это пиво? — спросил я.

— Ну не молоко же! — ответил он.

— Холодное, — ответил я. — Но только для членов профсоюза.

Он засмеялся:

— Ну запиши меня в твой профсоюз. Виктор Витальевич Лобанов, — он протянул руку. — Новый жилец пятой квартиры.

Я кисло представился, думая, что он сейчас станет напрашиваться на пиво, но он легко потряс мою пятерню и сказал:

— Ну, Вячеслав, живу я один, так что заходи по-соседски. Можно с таким вот бидончиком!

На том мы и расстались. Было в нём что-то располагающее. Не надо было быть телепатом, чтобы понимать, что Виктор Витальевич был очень непростым человеком. Ещё я находил смешным, что фамилии старого и нового жильцов квартиры так хорошо рифмовались: был Кабанов — стал Лобанов. Но по сути своей это были совсем разные люди.

Я не принял всерьёз это приглашение. Всегда, встречаясь на лестнице, я здоровался с Виктором Витальевичем — он приветливо кивал в ответ. Иногда его привозил домой двухдверный «Гелик», пару раз я видел его с телохранителем, но чаще он приходил домой пешком, один. Никаких попоек, никаких тёлок — всё тихо и культурно.

На бандита он совсем не был похож — скорее на препода из института, но только препода с деньгами.

Однажды, часов в одиннадцать вечера, в мою комнату (у нас в квартире в каждую комнату проведён снаружи звонок) кто-то позвонил. Я пошёл открывать — на пороге стоял Виктор Витальевич в спортивном костюме и в очках. В очках я его раньше никогда не видел.

— Слава, у вас телефон работает?

Я снял трубку чёрного послевоенного аппарата, который висел на стене в прихожей. Трубка исправно гудела.

— Можно тогда от вас позвонить? С моим что-то случилось, — сказал Виктор Витальевич.

— Пожалуйста, — я впустил гостя и пошёл к себе.

У Кабанова, помню, была такая огромная мотороловская трубка, которую он всегда держал в руке — может, это была бутафория, но похоже, что у Виктора Витальевича такой штуки не было.

Минут через пять Виктор Витальевич постучался в мою дверь.

— Спасибо, — сказал он. — А моё приглашение остаётся в силе. Если, конечно, вы не побрезгуете финским пивом. У меня по случаю есть пара банок.

От финского пива было грех отказываться, но и вломиться к человеку в квартиру в одиннадцать вечера мне не позволяло воспитание.

— Поздновато, Виктор Витальевич, — сказал я. — Завтра сранья на работу.

— Так и мне тоже! Но сон грядущий — по одной.

Я согласился.

Просидели мы у Виктора Витальевича в гостиной до трёх ночи. Пиво оказалось отменным, а к нему — замечательная копчёная норвежская рыба. Но Виктор Витальевич оказался довольно странным собеседником. Он не называл вещи природными, присущими им именами. Почти для всего, о чём мы с ним говорили, он использовал совершенно немыслимые, неестественные слова и определения. Как выяснилось, он был недавно назначен директором какого-то, видимо, завода или конструкторского бюро, а до этого был связан с тем, что это бюро или завод производят. Причём бюро или завод он называл «предприятием», то, что они производят, — «изделием», а свою работу — «деятельностью». Даже рассказывая о своей семье, он не сказал, что жена его бросила, а что «ячейка общества утратила структурную целостность вследствие рассогласования интересов её участников».

Мне было странно сидеть в этой Кабано-Лобановской квартире, где со времени Кабанова мало что поменялось, и было совершенно непонятно, чем в этой квартире занимались полгода строители. По всей квартире стояли коробки и какие-то части мебели — нераспакованные и нерасставленные, вещи, которые после переезда никому не были нужны. А Виктор Витальевич рассказывал мне про «изделие» — что оно превосходит все самые последние разработки и что обычная заслонка, рассчитанная на давление воды в двести сорок атмосфер, выдержит и пятьсот сорок.

Думаю, Виктор Витальевич был очень одиноким человеком, и ему, как и всем одиноким людям, требовался молчаливый человек, которому можно было просто что-то говорить.