Врач фараона

Книга первая: Путь Маат

Саис, 530 год до н. э.

Нейт Богиня Начал. Она держит в руке святыню богов, нерушимый камень, из которого создан мир, глину Хнума и красно-черную землю, питающую Солнце. Она стоит между Солнцем дня и Солнцем ночи, побеждая Апопа и указывая дорогу Змею. Нейт указывает дорогу в западный некрополь, где заканчивается и совершается все, что родилось в мир.

Нейт в Саисе являет свою силу и свою власть, багром своим привлекая стада бегемотиц. Ее одежды красны. Ее тиара из золота, ее ожерелья из ляпис-лазури, ее серьги из яшмы. Ее жезл из серебра, золота и железа. Ее пояс – Анум. Ее глаза – глаза сокола. Ее нога покоится на мыши.

Аймаген. Из первого гимна Нейт

Тяжелый воздух святилища храма Нейт пропитался дымом кипарисовых благовоний и тем ароматом древности, что наполняет места, веками служащие убежищем множеству душ. Над величественным зданием храма висела хозяйка ночи луна. Освещая темные улицы Саиса, свет ее серебрил воды Нила, призрачными бликами заигрывая со всяким неспящим в час поражения врагов Ра[1].

В неровном свете масляных ламп, стены, испещренные рисунками матери-воительницы, словно оживали, а увенчанная красной короной богиня, всевидящими очами следила за фигурой в огромном зале.

Уджагорреснет, Верховный Жрец Нейт и Главный Лекарь Верхнего и Нижнего Египта стоял перед алтарем на коленях. Льняное, богато расшитое золотыми нитями облачение его мягко стелилось, бесшумно скользя по отполированным камням пола, стоило жрецу склониться, опуская гладко выбритую голову на холодный камень. Его спину мягко сторожила шкура леопарда, выдавая принадлежность к высшим, самым влиятельным жрецам страны Кемет[2]. В изящных руках Уджагорреснета, с торжественной тяжестью покоился серебряный жезл, искусно выкованный в форме змеи, дабы и последний простолюдин не обманулся в том, кого видит перед собой. Урей - символ царской и жреческой власти, на землях Египта наделял своего обладателя почти безграничным могуществом, но власть эта сегодня была для Уджагорреснета скорее тяжким бременем, нежели щедрым даром богов.

— О, Великая Нейт, Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю... Дай силы царству благословенному своему, да восторжествует Маат[3], что трещит под натиском чужеземной скверны и от слабости тех, кто не по праву носит двойную корону... — молитва, шептавшаяся губами жреца, казалось, была не о милости, но о грядущих переменах.

В ушах Уджагорреснета еще стоял гулкий смех греческих наемников, доносившийся днем из трактиров у городских ворот столичного Саиса. Наглый, чуждый, неприятный, словно скрежет железа по камню.

Эллины[4]… За долгие годы правления, своей шумной, грязной массой они доверху заполонили двор фараона Амасиса — узурпатора, что давно воссел на трон предков не по праву крови, но хитростью и оскорбляющим богов мятежом. Их грубые лица, их чуждые обычаи и нравы, их привилегии, дарованные взамен на призрачную верность, изогнуть которую легче, чем ветер склоняет к воде папирус...

Греки разъедали Египет изнутри, прокладывали себе дорогу к богатствам и влиянию словно жадные черви, пожиравшие спелый плод. Уджагорреснет почти физически ощущал приступы дурноты, думая о тех разрушениях, что постигнут культуру и традиции великого Царства, если ложные фараоны саисской династии продолжат путь по этой гибельной дороге.

Амасис уже стар — он не проживет долго, как бы ни было велико мое искусство врачевателя, но вот его сын Псамметих — этот наглый юнец станет для Египта настоящим позором — так предсказали звезды, что говорят голосами самих богов. А можно ли не доверять богам, не замечать их голосов и посланий? Что тогда вообще имеет смысл? — сокрушался Уджагорреснет, вновь и вновь склоняясь перед величественной статуей Нейт, выточенной из обсидиана, золота и слоновой кости так искусно, словно фигура богини была соткана из драгоценных нитей.

***

Далекий, сдавленный стон донесся из «Дома Жизни» [5]Саиса, выстроенного при храме для исцеления страждущих. Неожиданный звук, полный горькой боли и отчаяния прервал тихую молитву Верховного Жреца. Уджагорреснет вздрогнул, но не от страха, а словно выходя из транса, чтобы вернуться в бренный мир реальности.

Привычный к постоянной смене масок, жрец в нем также молниеносно умел уступать место врачу, как уступал и роли чати [6] при фараоне, и командующему египетским флотом, и начальнику переписчиков Великих текстов и даже тому, кто принимает иноземные делегации в «Великом Доме».

Тяжкое бремя многочисленных обязательств давило на плечи Уджагорреснета, но разделить их с кем-либо, а тем более оставить на произвол хаоса было немыслимо. Жертвуя днями в бесконечном круге приказов и проверок, ночи он нередко проводил при храме Нейт. Если, конечно, не возникали другие, требующие его срочного внимания обстоятельства.

Прожитые годы неумолимо оставляли все меньше сил справляться с той необъятной ношей, что возложили на Уджагорреснета боги и фараон. Вот уже скоро Нил разольется за его плечами в сороковой раз. Впрочем, стройное и сильное тело Верховного Жреца все еще верно служило своему хозяину и, хотя не спать по нескольку дней было все тяжелее, способность его к выживанию в бесконечной череде забот поражала всех окружающих, вызывая искреннее уважение к такой превышающей способности простого смертного выносливости.

Услышав призыв, Уджагорреснет быстрым и точным движением поднялся, словно ноги великого человека совсем не затекли от долгой молитвы. В темном, неясном проеме, укрытом от масляных лампад, закрепленных в стенах по периметру огромного зала, чтобы свет не мешал сну больных, показался силуэт.

Встревоженной походкой, в зал вбежал один из младших служителей и, остановившись в нескольких шагах от сияющей фигуры Уджагорреснета, с гулким стуком колен о мрамор пола пал ниц.

— Лихорадка не спадает, о Великий! Пульс его... как крылья испуганной птицы. Он кричит от боли при малейшем прикосновении. Скажи, да поможет нам Нейт, что делать с ним? — голос служителя плаксиво дрожал. — Он сын благородного человека — номарха [7]Бубастиса, да будет он здоров и силен… Его единственный сын — первенец. Многие годы номарх молил богов об этом дитя и, кажется, даже назвал юношу Петубастом – дарованным богиней-кошкой Бастет… — жрец внезапно умолк.

Его суетливое бормотание выдавало тревогу, цепкой хваткой сковавшую сердце жреца, бессильного помочь и корящему себя за эту слабость.

Коротко кивнув и не вдаваясь в тщетные расспросы, Уджагорреснет обошел распростертую перед ним фигуру и шагнул во тьму проема.

«Петубаст? Сын номарха Бубастиса?» — подумалось ему, — что же, спасенный юноша из знатного рода может очень пригодиться в каких-нибудь дальнейших делах. Лишь бы только случай его не оказался совсем безнадежным…

***

Переход в лечебницу проходил по извилистому коридору, приглушавшему стоны больных, часто наполнявших это горькое место. Служитель позади неуклюже поднялся и шустро засеменил следом. Шаги его босых ног гулким эхом таяли в высоте величественных сводов.

Известный в Обеих Землях, «Дом Жизни» при храме Нейт манил, обещая исцеление от недугов не только простому люду, но и самым знатным вельможам, готовым заплатить жрецам столько золота, сколько потребуется, лишь бы оттянуть неизбежную встречу с Осирисом. Много страждущих облюбовали окраины дворца и храма, ютились у стен, но внимание самых искусных врачей было доступно лишь богачам и знатным.

Сын номарха Бубастиса, днем доставленный с необъяснимой горячкой в бреду, пополнил число невольных прихожан этого места. Несмотря на старания самых опытных жрецов храма Нейт, их многочисленных слуг и рабов, тщательно старавшихся облегчить участь юноши, он медленно и мучительно приближался к суду в Дуате[8]. Исчерпав все знания «Дома Жизни», никто уже не сомневался, что последним шансом для умирающего наследника номарха мог бы стать лишь метод, что боги шепнут Главному Лекарю Обеих Земель — Уджагорреснету.

Войдя в небольшую, роскошно украшенную комнату, освещенную множеством лампад, врач увидел на ложе совсем молодого человека. Лицо его, с заостренными чертами, даже в сумраке лампад казалось бледным, словно алебастр. Красоту юности обезобразили нескрываемые муки.

Быстрыми, бесшумными шагами ног, обутых в мягкие сандалии, Уджагорреснет подошел к больному и принялся внимательно осматривать его. Мокрые от пота темные волосы, сжатые зубы, закатившиеся глаза — всего этого было недостаточно, чтобы понять истинные причины, прежде срока зовущие сына номарха к в Страну Запада. Но это лицо… Лицо юноши показалось смутно знакомым Верховному Жрецу, хотя он и не мог припомнить, чтобы они встречались раньше. Вытянутый нос, высокий, слегка нависающий лоб, тонкие черты скул — образ казался редким, но тщетно колыхал память.

Подняв рукава одеяния, чтобы ничего не мешало чувствительным, ловким пальцам, врач аккуратно опустил руки на живот больного и удовлетворенно хмыкнул, убедившись что тот вздут.

Натянутая, словно на барабане, кожа пульсировала, подсказывая скрытые где-то глубоко внутри причины постигшего юношу несчастья. Подоспевший к ложу жрец с отчаянной мольбой взглянул на Уджагорреснета, словно вопрошая его о том, что могут знать одни лишь боги — «будет ли он жить?». Еще несколько жрецов на почтительном удалении следили за всем происходящим. Любопытные глаза их жадно блестели в свете масляных ламп, закрепленных на толстых, выстроенных из гранитных блоков стенах.

Опытные в чтении тайн тела пальцы Уджагорреснета продолжали скользить по телу, допытываясь сокрытых симптомов и подсказок. Вот они легли на горячий лоб, прощупали пульс на покрытой вздувшимися жилами шее, затем требовательно надавили на вздутый живот. В горячечном бреду сын номарх взвизгнул и изогнулся, инстинктивно защищая свою плоть от мучительной боли.

Глаза великого врача сузились, оценивая. Яд? Отравление? Нет, тут что-то иное...

Уджагорреснет склонился ниже, принюхиваясь к дыханию больного и, поморщившись, отпрянул. Больного рвало весь день и запах остатков извергнутых масс в воспаленном рту не могли бы заглушить никакие благовония. Покрытый грязным, серым налетом язык в иссушенном рту слегка распух.

— Вы — там! Немедленно помогите и подержите несчастного! — окрикнул Уджагорреснет затаившихся жрецов.

Несколько человек сразу подбежали к юноше и осторожно, стараясь не растревожить его в вынужденной позе страдания, ухватили за руки и ноги, прижав их к ложу.

Вновь вернув пальцы на твердый, вздутый живот, врач стал осторожно прощупывать его, в поисках возможного источника страданий. Юноша немедленно закричал, отзываясь на вспышки боли, следующие за пальцами врача, но жрецы держали его крепко.

— Ничего, и здесь ничего — задумчиво бормотал Уджагорреснет, двигаясь сверху вниз и справа налево по вздутому животу юноши, — глаз Гора, направь меня на истинный путь, мудрый Тот — покажи мне, куда смотреть…

Внезапно, в одной из областей живота пониже пупка пальцы Уджагорреснета нащупали нечто странное. Небольшое образование, твердое на ощупь, выпирало узлом, словно что-то давило на живот сына номарха изнутри. В этот же миг юноша вскрикнул особенно громко, невольно подтверждая верность догадки.

Прижавшись ухом к найденному месту на обнаженном животе больного, врач на несколько мгновений прислушался, но острый слух его не поймал привычного шума кишок и бульканья в каналах, питающих тело всякого живущего.

Задумчиво отстранившись, Уджагорреснет принялся размышлять о посланном богами ответе. Излечимо ли подобное? Что с этим делать? Как бы то ни было — причину он уже знал.

— Тело его страдает оттого, что каналы сердца перестали быть проходимыми и отравляют несчастного испорченными соками — тихий голос Главного Врача Египта разорвал напряженную тишину комнаты.

Жрецы обреченно вздохнули. Такие случаи иногда встречались, но всякий раз заканчивались смертью несчастных, кого бы из богов ни молили о помощи, и какие бы лекарства ни применял лекарь.

— Здесь, я чувствую узел, что сковал его живот и будет держать, пока не удушит, — продолжал Уджагорреснет, оглядывая жрецов.

— Ему делали клизмы, даже с маслами, но тщетно, ему лишь хуже… — растерянно пробормотал один из жрецов Нейт, словно наперед оправдываясь.

— Он отказывается от питья, и от еды… — уже не удается дать ему ни одного лекарства — сбивчиво, вторил ему другой.

— Знаю — коротко отрезал Уджагорреснет, — в таком состоянии он не примет ничего, кроме молитв и…, немедля больше принесите мои инструменты! Обсидиановый скальпель, иглу из слоновой кости, нити самого тонкого льна, какие можно отыскать быстро и… Да, крепкий отвар мака с вином – пусть выпьет, иначе он не доживет до рассвета, — распорядился он спокойно, как если бы просто рассуждал вслух.

Однако, властные нотки, всегда звенящие в голосе Уджагорреснета, заставили младших жрецов засуетиться и незамедлительно броситься выполнять все его указания.

— И еще! Мне понадобится много подогретой родниковой воды со щелоком, так что принесите и ее как можно быстрее! — вдогонку им крикнул врач.

Стоило силуэтам помощников растаять во мраке, врач скинул с плеч леопардовую шкуру, достал из-под роскошного жреческого одеяния маленький кожаный мешочек. Крохотный алебастровый сосуд с маслом, смешанным с толченым малахитом и сурьмой был выставлен у ложа – для придания чистоты. Два пузырька со смолами ладана и мирры тоже расположились рядом. Оставалось лишь разжечь их, чтобы спасительный благовонный дым отгонял злых духов, что могут потревожить несчастного и обесценить все усилия врача.

Несмотря на предстоящую операцию, шанс на счастливый исход которой был ничтожен, движения Уджагорреснета были спокойны, почти ритуальны. В этой комнате, где жизнь висела на волоске, он чувствовал себя так же уверенно, как и перед алтарем Великой Богини. Здесь он не только служитель Нейт, но и ее орудие, отвоевывающее жизнь у тени Анубиса. И как жаль, – мелькнула в голове врача горькая мысль, пока он готовил лекарства, – что исцелить страдающее тело Египта куда сложнее, чем вскрыть живот одного человека. Исцеление всего царства потребует не скальпеля, но меча и не молитвы, но умного заговора. Насколько же труднее будет осуществить это в том хитром клубке интриг и скрытых интересов, что насквозь пронизала всю сооруженную узурпатором громаду…?

Родившись уже тогда, когда бывший военачальник прежнего фараона Априя стал хозяином Обеих Земель, Уджагорреснет отнюдь не был благодарен Амасису за то восхождение, что оказалось ему при нем суждено. Множество титулов и громадная власть, сосредоточившаяся в его руках, не заставили его ощутить ни рабской покорности, ни даже теплой преданности фараону. Волею богов и собственного ума, Уджагорреснет взлетел так высоко, что теперь глядел на Египет с вершины недоступной простым смертным. Однако, несмотря ни на что, оставался глубоко несогласным едва ли не со всем, что Амасис делал в Обеих Землях. Не насмешка ли это судьбы, что ему, правой руке фараона, раз за разом суждено было подыгрывать, невольно прогибаться, исполняя чужую, и даже чуждую ему волю?

Лампады храма Нейт продолжали мерцать в ночи, отбрасывая длинные, трепещущие тени. Подойдя к стене, врач снял пару тяжелых масляных ламп и поднес их к ложу, чтобы свет растопил мрак и позволил острым глазам его видеть больного ночью так же ясно, как днем в лучах милостивого Ра.

С громким топотом, эхом отражавшимся от стен, в комнату стали вбегать подручные жрецы, с ценными вещами в руках. Керамический таз со щелоком расположился рядом с прочими материалами, необходимыми для предстоящего сражения со смертью. Пока Уджагорреснет неторопливо раскладывал все, что понадобится на льняной скатерти возле ложа, жрецы силой влили сопротивляющемуся юноше изрядное количество крепкого вина, смешанного с настойкой мака и других дурманящих разум трав. Испив их, хоть и против воли, совсем скоро сын номарха стал затихать и тело его расслабилось. Лишь живот продолжал упрямо сохранять напряжение, словно утратив связь со своим несчастным хозяином.

— Эта болезнь живота, что я собираюсь лечить, да поможет мне глаз Гора, да придадут рукам моим мудрости Исида и Тот, да не нарушит мои действия Сет, да смилуйся над несчастным ты, могучая Сехмет, что вольна насылать беды и страдания, но также и вольна снимать их с тех, кого простишь по милости своей… — Уджагорреснет, продолжая произносить слова заклинаний, взял обсидиановый нож и направил его каменное лезвие в огонь масляного светильника. Острее наконечника копья египетского воина, скальпель быстро нагрелся и почти обжигал руку врача — лишь кожаные обмотки на рукояти поглощали жар, не позволяя пальцам обжечься.

Оторвав кусок льняной ткани, Уджагорреснет вместе с ладонями своих рук опустил его в таз со щелоком и, ловкими движениями, прополоскал. Скрутив и отжав небольшую тряпицу от капающих излишков, врач старательно протер живот больного юноши и кивнул жрецам, чтобы они вновь крепко держали его за руки и ноги.

Пора было начинать…

***

Раскаленное лезвие из обсидиана, сжатое в сильной, ловкой руке, рассекло кожу, а затем слои мышц и жира под ней. Резко выдернутый из дурманящего сна, юноша истошно закричал от боли и раздирающие сердце вопли его заставили даже бывалых жрецов вздрогнуть и съежиться.

Краем глаза Уджагорреснет увидел, как напряглись их руки, изо всех сил удерживая конечности больного, что инстинктивно попытался свернуться, спрятаться от нестерпимой боли. Сильными руками своих невольных мучителей он, распростертый на ложе, с надрезом на животе, из которого едва начала сочиться кровь, выглядел совершенно беззащитным.

Вернувшись к свежей ране, Уджагорреснет слегка расширил ее точным движением — так, чтобы едва лишь пара его пальцев смогли пройти внутрь, к источнику болезни. Тяжело вздохнув и отложив скальпель, с глухим звоном упавший на полированный пол, врач стал осторожно погружать два пальца правой ладони в рану юноши, проходя внутрь его живота.

Ужасные крики мучений стали еще громче, эхом отражаясь от гранитных стен. Изо всех сил жрецы держали сильного юношу, чтобы он не вывернулся и не навредил самому себе во время столь тяжелого испытания.

Нащупав холодное сплетение кишок, разбухший узел которых еще снаружи ощущали его пальцы, Уджагорреснет стал осторожно сжимать их, ощущая скользкую, влажную поверхность внутренней плоти. Раздутые от скопившегося внутри, они туго переливались, не желая расслабляться и распутываться.

Очень медленно, осторожно двигая пальцами в ране, чтобы не повредить ее краев и не увеличить размеры, врач совершал свои таинства под изумленными взглядами жрецов. От боли юноша стал впадать в беспамятство и держать его стало легче. Крови было не много, как и всегда бывает, если рану наносить острожным движением раскаленного лезвия. Однако, она все же перепачкала одежду врача и брызнула на ложе, тонкими струйками стекая по коже сына номарха.

Воздух вокруг насытился курительными благовониями так густо, что глаза врача начали слезиться. Смолы потрескивали в огне, распространяя ароматный, пощипывающий нос дым.

Внезапно раздалось громкое бульканье, а затем зашипело, будто кто-то громко испустил газы. Одна из кишок под пальцами Уджагорреснета соскользнула с другой и, с тем же странным свистом, узел под его пальцами стал стремительно сдуваться. Казалось, что внутри что-то лопнуло и снова задвигалось. Скользкая поверхность кишок исчезла из пальцев врача, погружаясь в глубины, где им и следовало оставаться. Тело юноши окончательно обмякло и он утратил сознание.

— Канал открылся, теперь на все воля богов — прошептал врач изумленным жрецам, — нить, дайте мне нить!

Присыпав рану порошком из сурьмы, которой египтяне издревле подводили свои глаза, чтобы те не гноились от сухого ветра, Уджагорреснет добавил щепотку толченого малахита. Окунув палец в смолу, смешанную с медом, он смазал края раны и, ловко ухватившись за поданную ему тонкую иглу из слоновой кости, свел набухшие концы разверзнутой плоти льняной нитью, наложив первый стежок. Умелые его руки, врачевавшие тысячи тел, быстро двигались, а рана была так невелика, что в несколько мгновений все было кончено.

Повторив присыпку и обмазывание также снаружи, Уджагорреснет прильнул ухом к животу юноши, стараясь не задеть рану и удовлетворенно улыбнулся, услышав отчетливое бульканье. Самые приятные в такую минуту звуки возвращающейся жизни… Канал был открыт.

— Наложите ему льняную повязку с медом, только не слишком туго и к полудню, если боги благословят его — он должен очиститься — врач оглядел жрецов с трепетом взирающих на него, словно на живого бога.

Да помогут высшие силы этому славному юноше — я сделал, что возможно, — удовлетворенно подумал Уджагорреснет. — Номарх Бубастиса не должен терять своего единственного наследника…

— О Великий потомок Имхотепа[9], ты вновь совершил невозможное! — один из младших служителей распростёрся на полу ниц, склоняясь возле поднявшегося на ноги Уджагорреснета.

— Не торопите богов, Анубис и Сет все еще витают где-то рядом — отмахнулся врач, прежде чем остальные жрецы последовали бы примеру первого, — я лишь тогда помог несчастному, когда он выживет — с легким сомнением на лице улыбнулся Верховный Жрец.

— Мы будем молить об этом Нейт, Сехмет и Исиду до самого утра — нестройным хором отозвались жрецы.

Уджагорреснет кивнул и направился к выходу. Тяжелая ночь без сна истощила его силы и прежде, чем Солнце поднимется над горизонтом, нужно было урвать хотя бы несколько часов для сна, да еще и привести себя в порядок. Верховным Жрецом богини, что отделила ночь от дня и родила бога солнца, сам Уджагорреснет лишь с трудом мог отделять ночь от дня в своей собственной жизни. Слишком многим нужно было помочь. Слишком многое всегда требовалось сделать…

Как чати и номарх столичного Саиса, следующим вечером врач был обязан поклониться фараону и доложить Его Величеству о делах куда более важных, чем жизнь этого юноши. Куда более важных, чем жизни всех помогавших ему здесь жрецов.

— Если рана его покроется белым налетом или же станет истекать зловонными жидкостями — наложите ему повязки, вымоченные в щелочи и соде — это облегчит их отток — окликнул Уджагорреснет жрецов. Он вновь накинул на плечи леопардовую шкуру, собираясь покинуть храм.

— Конечно, Великий, да будешь ты силен и здоров, все будет исполнено — привычно ответил ему нестройный хор усталых жрецов Нейт.

— Прошу о милости, Великий, да задержатся стопы твои в храме еще на мгновение, и да поможет воля твоя спасти честь важной персоны — к Уджагорреснету подошел один из пожилых жрецов — Сетимес.

Добродушный и богобоязненный, он был застенчивым до крайности, хотя «локон юности» на его выбритой голове уже и посеребрила седина, а лицо избороздили глубокие морщины.

— Одна важная… еще один пациент нуждается в твоей помощи — ведь никто иной, по слабости воли нашей, не готов взять на себя такое бремя — Сетимес неуверенно забормотал, с мольбой глядя на начальника.

Уджагорреснет с удивлением взглянул на него и поднял брови, безмолвно спрашивая глазами, о ком идет речь.

— Не сочти за трудность пройти со мной за ту колонну, что вдали зала — прошептал жрец так тихо, чтобы другие, стоявшие дальше от Верховного Жреца, не смогли расслышать его слов — клянусь, что это не отнимет много твоего драгоценного времени…

Уджагорреснет тяжело вздохнул, испытующе посмотрел на него и устало кивнул.

***

Проследовав за жрецом, Уджагорреснет оставил служителей Нейт за своей спиной бормотать молитвы Великой Богине, что не смолкнут всю ночь, пока рассвет не осенит сумрачные арки входов в «Дом Жизни» при Великом храме.

Пожилой жрец, шаркая и инстинктивно ежась под пристальным взглядом начальника семенил впереди, отводя Уджагорреснета в удаленную нишу, где взор жреца уже усмотрел притаившуюся, закутанную в одеяния фигуру. Слишком маленькая и хрупкая, чтобы быть мужчиной — подумалось ему — но зачем она явилась в храм ночью? Как убедила жреца нарушить священные правила и впустить ее в храм?

— Меритнейт, дочь моего брата — Небамона — забормотал Сетимес, сжавшись от стыда и смущения, едва они приблизились — сжалься надо мной, несчастным, да прости меня, ведь я не мог поступить иначе… — старик жалобно бормотал, заикаясь от внезапно охватившего его страха.

Лучи светильника в его дрожащих руках рассеяли мрак, в котором укрывалась фигура. В неровном свете, перед глазами Уджагорреснета предстала красивая, юная девушка. Облаченная в дорогие, усеянные множеством драгоценных камней одежды, она неловко переминавшуюся на стройных ногах и неотрывно глядела на мраморный пол храма, будто была не в силах оторвать от него взгляда.

— Кто ты и зачем явилась сюда, искушая терпение Нейт и меня, как Верховного Ее служителя? — строго спросил Уджагорреснет, остановившись в нескольких шагах от таинственной незнакомки.

Тело женщины мелко задрожало, будто слова ударили ее, и Уджагорреснет услышал, как она тихо всхлипнула, продолжая неотрывно смотреть в пол.

— Я Меритнейт, о Великий, да будет… да пребудет жизнь твоя в-вечной… — тонкий голос женщины заикался, словно она собиралась разрыдаться. — Прошло две луны, но месячная кровь не покидает мое тело и я боюсь за те последствия, которые м-может сулить т-такое… — женщины замолчала и плечи ее сотряс тихий плач.

— Отчего же ты в Доме Великой Матери нашей Нейт жалуешься на то чудо, что богиня дарует всем счастливым женщинам? — удивился Уджагорреснет.

Меритнейт молчала и тихо плакала, рукой неуклюже пытаясь утереть слезы, скатывающиеся по ее лицу и по-прежнему стыдясь поднять глаза.

— Муж дочери брата моего, Небамона — спешно забормотал пожилой жрец, — в сезон разлива покинул Саис — дела надолго увели его от дома, в Мемфис…

Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в светильниках, да шуршанием сандалий — взволнованный и смущенный, Сетимес переминался с ноги на ногу.

— И что же ты хочешь от меня? — строго поинтересовался Уджагорреснет, сверля взглядом забитую Меритнейт, которая перестала плакать и снова тупо смотрела на свои сандалии, словно разглядывая аккуратные, выкрашенные в темно синий ногти на пальцах своих маленьких ножек. В свете лампы можно было различить, как сверкают украшенные самоцветами золотые кольца, надетые на ее тонкие щиколотки.

— Меритнейт, по испорченности своей проявила с-слабость — открылась настойчивым ухаживаниями одного знатного господина. Он большой начальник в войске греков, что гарнизоном стоят у нас в Саисе — так что мы хотели бы, мы хотели бы убедиться… — дрожащим голосом продолжал отвечать за нее Сетимес, — а если… если знаки подскажут, что случившееся правдиво… — он на миг замолчал, словно собираясь с силами, — принять меры, пока еще не слишком поздно… — тяжело вздохнув, закончил он.

Уджагорреснет помолчал, размышляя об услышанном. Он знал, что Сетимес верно служит Нейт уже почти пол века, а брат его, не продолжив династию жрецов, преуспевает как богатый и влиятельный торговец, щеголяя высокими знакомствами по всей Кемет. Подобный инцидент мог бы стать скандальным, опорочив не только легкомысленную девчонку, но и имя ее почтенного рода…

Тяжело вздохнув от усталости и желая поскорее закончить с этим, Уджагорреснет оперся плечом на колонну.

— То что я скажу, Сетимес — не великая тайна и известно многим жрецам при «Доме Жизни». Так отчего же ты обращаешься с этим ко мне? — в голосе Верховного Жреца сквозило нескрываемое раздражение.

— О Великий, ты прав и сама богиня говорит твоими устами — Сетимес упал на колени, унизительно склонившись перед Уджагорреснетом. — Но мудрый и всесильный Верховный Жрец также понимает, конечно — Сетинес поднял голову и взглянул умоляющим взором — что не всякого жреца я могу спросить о таком деликатном деле, не опасаясь, что завтра обо всем узнают в Саисе, а быть может, да упаси от такого позора Нейт, даже и в Мемфисе…?

Помолчав, строго разглядывая взволнованное лицо старика, Уджагорреснет понимающе вздохнул и скрестил руки на груди. Леопардовая шкура с хвостом на его плечах качнулась, в свете масляной лампы отбрасывая тени на полу храма.

— По утру возьми два мешочка, один с пшеном, а другой с ячменем — начал он тихо, чтобы властный обычно голос его не отразился под сводами храма, оскорбив богиню и достигнув слуха других жрецов — облегчив нужду свою на них после ночного покоя, внимательно проследи, не прорастет ли семя. Если увидят глаза твои, что проросли оба — ты носишь дитя. Пророс только ячмень — скорее всего, это мальчик, ну а если пшеница — девочка. И лишь отсутствие всяких всходов надежно скажут, что опасения твои напрасны. Хотя, вернее будет и в таком случае повторить еще раз…

Мертинейт впервые подняла глаза и с мольбой взглянула на Верховного Жреца. Темная подводка ее глаз растеклась от слез и ужаса, что она пережила, должно быть, прежде чем нашла в себе силы явиться и опозориться в Великом храме. Созерцание этого грязного, измученного страхом, но отнюдь не раскаянием лица, было неприятно Уджагорреснету, но дабы не оскорблять богиню Нейт и своего верного слугу Сетимеса, он постарался скрыть истинные чувства.

— Настой из болотной мяты и пижмы, поможет тебе в твоем горе, но пусть их приготовит сам Сетимес — я напишу, как лучше их смешать, учитывая… стройность юности. Иной же может напутать, отправив твою запятнанную злом душу к Осирису на суд куда раньше срока и поверь — тебе не окажутся уготованы поля Иалу! Так что впредь… — Уджагорреснет с укоризной помолчал, испытующе глядя на Меритнейт и Сетимеса, съежившихся под его пристальным взглядом — впрочем, и это известно — крокодилий помет, смешанный с медом. Такое средство редко подводит, если щедро наполнишь им свои нижние врата после ночи с тем, кто назовет тебя сестрой и с кем возляжешь… — Верховный Жрец устало вздохнул.

— Что? Крокодилий помет? — поморщившись переспросила девушка с возвратившейся вдруг смелостью. Заплаканное ее лицо сверкнуло брезгливостью избалованной богачки, а пухлые губы скривились в отвращении.

Остолбенев от такой наглости, Уджагорреснет едва сдержался, чтобы не крикнуть на эту дерзкую развратницу, а затем выпрямился и быстро зашагал в сторону выхода из храма.

— Не вздумай оскорблять Себека и, даже если боги не дали тебе достаточно ума, чтобы постичь его Величие — крокодилий помет ничто в сравнении с той скверной, какой ты оскорбляла свое лоно — строго и презрительно бросил он, не оборачиваясь.

***

— Что же, он правда так велик, как о нем говорят? — с недоверием спросила Меритнейт, обращаясь к Сетимесу, когда шаги Верховного Жреца удалились на почтительное расстояние. — По моему он всего лишь гордец! — презрительно хмыкнула она — и грубиян, к тому же…

— Т-с-с, что ты! — испуганно зашипел на нее Сетимес. — Он величайший врач, какого помнит Египет со времен Имхотепа… Однажды он даже исцелил немую и она вновь заговорила…

— Брось, Сетимес, такого не бывает — фыркнула Меритнейт. — Это, наверное, какой-то из ваших фокусов! Да-да, я кое-что о них слышала — она улыбнулась. Спектакль со слезами был окончен.

— А вот и нет! Поберегись говорить такие дерзости в стенах храма Великой Нейт, глупая… — возмутился старый жрец. — И послушай ка лучше! Как-то раз к нему привели девочку из очень знатного саисского рода — вкрадчиво начал Сетимес. — Все лекари лишь разводили руками, а её отец, верный военачальник фараона, был в отчаянии. Подумать только, немая дочь — несчастье для дома и вред для её Ка. Поговаривали, будто из-за какого-то спора о наследстве на неё наслал порчу завистливый родственник. Так что дело было весьма щекотливым, ибо затрагивало интересы двух весьма могущественных семей…

Изобразив скуку, Меритнейт присела и отвернулась, но покорно слушала бормотания жреца, ведь он помог ей.

— Так вот, лишь раз взглянув на нее, Уджагорреснет, да храни его Нейт, велел привести её в самое сердце святилища богини, куда впускают лишь Верховных Жрецов на рассвете. Воздух там всегда прохладен и густ от запаха спящего ладана. Он не стал трясти перед ней амулетами или читать заклинания, взывая о помощи к богам, как сделал бы любой другой жрец. Вместо этого, говорят, он совершил Нейт подношение, но не жертвой, а лишь собственным молчанием и водой из её священного колодца. Затем он сказал ее встревоженному отцу: «Успокойся, оставь здесь ту, что любишь, всего на одну ночь. Пусть спит она у подножия статуи. Нейт — ткачиха судеб. И если нить голоса девочки оборвана злой волей духа — богиня сможет связать её вновь. А утром уже и она сама скажет все, что нужно».

Меритнейт обернулась к старому Сетимесу, но все еще изображала на своем хорошеньком личике скуку, хотя в глазах ее уже мелькнул интерес.

— Многие жрецы в тот вечер слышали их разговор и, конечно, любопытству их не было предела! — продолжал Сетимес. — Уйдя в город они, как всегда бывает, распустили слухи, будто на рассвете в храме будет явлен знак для разрешения того самого спора о наследстве, так вредивший отношениям двух семей. И что знак этот придет через немую! Можешь представить — вся ночь прошла в тревожном ожидании... А на рассвете, когда первый луч Ра упал сквозь верхнее окно на лицо статуи Нейт, Уджагорреснет вошёл в святилище. Девушка та спала и её лицо было влажно от слёз — видимо она долго плакала. А на песке у самой её руки пальцем были начертаны четыре знака: «Он… меня… у… озера». Бессвязные, детские каракули — решил бы любой, но только не наш Верховный Жрец…! — Сетимес возбужденно взмахнул руками. — Он не стал будить девочку, а вышел к собравшейся у дверей толпе — родне обеих семей, и объявил: «Нейт явила. Голос украден и спрятан в месте, где отражаются небеса, но царит тишина глубин. Тот, кто виновен, носит в себе страх перед водой, что помнит его злой умысел! Но Нейт не даст его семье встретить следующий рассвет, если он во всем не признается — богиня разгневана и явила ясно, что не пощадит негодяев!». Голос Уджагорреснета тогда звучал ужасно страшно, так что все перепугались — с волнением продолжал Сетимес.

Меритнейт увлеклась и разглядывала старика, рассказывающего ей такую странную историю.

— И тут случилось то, на что никто не рассчитывал! — взмахнув руками продолжил жрец. — Представь только, двоюродный брат отца, главный истец в их споре за землю, побледнел, став белым, как стена храма. А его сын, юноша лет шестнадцати, вдруг сдавленно вскрикнул: «Она не должна была быть там! Я только хотел напугать её, ничего такого!». Потом он упал на колени и, задыхаясь от страха, признался всем, как год назад, в день их детской ссоры он, будучи ее старше и сильнее, подражал страшному ритуалу проклятия и запер девочку в заброшенном святилище у озера. Она, конечно, в ужасе пыталась выбраться, но было скользко и она упала, ударившись головой о каменную плиту с изображением молчащего ибиса-Тота. Юноша тот страшно боялся, что она всем расскажет про его поступок, но она не просто не рассказала — с того дня она вообще не могла заговорить…!

Мертинейт зачаровано слушала, широко распахнув подкрашенные сурьмой и синей краской глаза. Когда она моргала, на ее веках можно было увидеть блестки, рассыпанные по нежной коже юной девы, словно звезды на ночном небе.

— Голос к той девочке вернулся не сразу — рассказывал дальше жрец. — Но уже через три дня после того, как юношу отправили в храм Тота для совершения положенных наказаний и искупительных работ, а их семьи примирились, она впервые за год тихо сказала отцу: «Мне снилась богиня… А тот взрослый дядя попросил ее и она распутывала нити у моего рта…». — Меритнейт! Можешь ты вообразить себе такое…?

***

Ночная прохлада приятно щекотала кожу, окатив волной влажного, бодрящего воздуха с Нила. Бледный свет луны заливал огромный комплекс храма и дворца, надежно укрытый за толстыми стенами из полированного песчаника. Желая размять ноги, Верховный Жрец направился к ближайшей лестнице, чтобы подняться по ступеням и разогнать живительные соки в теле. Не хватало еще, чтобы каналы его сердца также закупорились, как у этого юноши, сына номарха, да храни Исида от такого несчастья!

Высотой в несколько этажей, стена дарила вид, радующий глаза любого хоть днем, хоть ночью. Внизу раскинулся Нил, громадной серебристой змеей несущий животворящие воды вниз, в сторону Верхнего Египта. Минуя низменности и оазисы, пустыни и пороги, с незапамятных времен он тянулся в бесконечность, исчезая где-то далеко за Нубийской пустыней.

Любой ребенок знает, что Великая река впадает в Вадж-Вер[10], но даже мудрецы не знали, откуда он берет начало. Он просто есть. Нил был всегда, он извечен, как и боги. И как люди, что кормились дарами его разливов, тысячи лет назад основав могучую цивилизацию, превосходящую все известные народы своей искусностью и знанием.

Любуюсь открывшейся перед ним панорамой, Уджагорреснет оперся на край стены руками. Прохладный гранит, местами перемежавшийся с плотным песчаником, приятно покалывал усталые ладони. Глаза жреца устремились вперед — туда, где звездное полотно сливается с сушей.

Серебряный свет луны заливал спокойные воды, словно зеркало отражающие каждое ползущее по небесной тверди облако. Набрав полную грудь прохладного воздуха, он отгонял от себя мысли о предстоящей беседе с Амасисом, что настырно лезли в голову колючим букетом шипов и разочарований.

Петубаст, дарованный Бастет… Не столько спасение, сколько странно знакомое лицо юноши не выходило из головы жреца. Где он мог видеть эти редкие черты прежде? Откуда?

Надвинувшись на бледный шар луны, огромное облако скрыло серебряный свет и, в неожиданно нахлынувшей темноте, Уджагорреснет инстинктивно поежился. Взглянув на небо, он с тревогой разглядывал темный силуэт небесной эссенции, в этот миг напомнившей своей формой раскинувшего крылья орла[11]. Громадного, мрачного и темного…

— Дурной знак, хотя и не затмение — тихо пробормотал жрец. — Храните боги наше царство. Ему сейчас так трудно, а персидские полки столь бесконечно велики…

Щурясь в темноте, чтобы не пропустить ступень и не покатиться по крутой лестнице, Уджагорреснет осторожно спускался вниз, нервозно теребя свое одеяние, заляпанное брызгами крови несчастного юноши.

— Кир[12], не о тебе ли хотят нам напомнить этим скверным знаком боги? Не твой ли приход к нам предрекают? Защити нас, о Великая госпожа Нейт — мы не готовы к таким несчастьям! Еще слишком рано! Пожалуйста, не сейчас…

[1] Первый час ночи

[2] Древнеегипетское название Египта

[3] Маат — богиня истины, справедливости, закона и миропорядка в древнеегипетской мифологии. Имя переводится как «правда» или «справедливость»

[4] Эллины — самоназвание древних и современных греков с VII века до н. э.

[5] «Дом жизни» (Per Ankh) в Древнем Египте был центром знаний, скрипторием, больницей и школой при храмах, где жрецы и писцы обучались наукам

[6] Чати — великий управитель, высшая должность в Древнем Египте. Во многих европейских языках часто переводится арабским термином визирь.

[7] Чиновник возглавлявший ном — административную единицу.

[8] Дуат - в мифологии Древнего Египта загробный мир

[9] Древнеегипетский мудрец, архитектор, астролог периода Древнего царства, визирь Джосера; позднее стал почитаться в Древнем Египте как бог медицины.

[10] Древнеегипетское название Средиземного моря

[11] Орёл с распростёртыми крыльями был символом армии Ахеменидов. Его изображали на штандарте, который служил знаком отличия.

[12] Кир II Великий — персидский царь, основатель империи Ахеменидов.