Враг детей

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

Не следуйте моему примеру.

Я стыжусь своего трусливого бегства.

Гай Альбуций Сил

Мы встретились с ним в Эмсе, в Бад Эмсе, на водах; буквально сшиблись лбами, не разойдясь встречными курсами на Вокзальной улице – Bahnhofstrasse, которую я про себя уже успел окрестить «Цветочной улицей»: стояла жара, многие окна были раскрыты настежь, на подоконниках красовались нелепые горшки с «геранями» (для меня все цветы, выставляемые в горшках на подоконники, – «герани»).

- Вот, полюбуйтесь, – вскричал он, выскочив, будто чорт, откуда-то из-за спины, с правого плеча, чуть было не столкнув меня с троттуара, – ну, что может больше идти к питью вод, то есть к надежде выздороветь, к здоровью, как не цветы? Цветы – это надежды. Сколько вкуса в этой идее! Вспомните текст: «Не заботьтесь во что одеться, взгляните на цветы полевые, и Соломон во дни славы своей не одевался как они, кольми паче оденет вас Бог». В точности не упомню, но какие прекрасные слова!..

Я не мог не рассмеяться этакой ещё, едва не детской непосредственности.

Так мы познакомились и скоро сошлись, да так близко, что зачастую я не мог отличить своих мыслей от его взглядов и мнений, высказываемых, как правило, бурно, с натиском и без видимого к тому повода со стороны. В одном лишь, может быть, я никак не мог заставить себя согласиться с новым знакомцем, – он каждого встречного, стоило ему стать с ним на короткой ноге, принимался с горячностью, свойственной людям поверхностным, убеждать в том, что все мы «находимся в раю».

«Когда настанет на земле лучшее общество – и человек согласится жить, так сказать, разумнее, то мы на это теперешнее общество и посмотреть не захотим и помянуть даже не захотим, – объяснял он мне после одной из таких, воспринимаемых мною не иначе как шутовскими, сцен. – Поверьте, что у каждого человека есть свое дело и даже такое, из-за которого он уже изломал всю свою жизнь, а не только тщедушный день. Не виноват же каждый из них, что не может сделать из жизни рая, а потом и страдает. Вот мне и нравится глядеть, как эти страдальцы смеются. Смеются из обычая, который их всех ломит и заставляет принимать участие в игре в рай. Он не верит раю, он играет в эту игру скрепя сердце, но всё же играет, а тем развлекается. Обычай-то уж слишком силён. Тут есть такие, которые этот обычай даже совсем за серьёзную вещь приняли – и тем лучше для них, конечно: они уже в настоящем раю. Если вы их всех любите (а вы их должны любить), – то должны радоваться, что им есть возможность отдохнуть и забыться, ну, хоть в мираже».

- Какой, право, злой анекдот вы рассказываете! – не сдержался я. – Эдак ведь придётся всё, что есть светлого, чистого, мечтательного, высокого, наконец, в человечестве, разом – похерить?

- А вы это трогательно, и как точно, однако: «похерить»! И то: похерить, именно – похерить, и чем скорее и, в высшей степени, окончательнее это «похерить» наступит, тем, уж поверьте, проще всё объяснится.

Странный, удивительный это был человек. Порой мне казалось, что, дай ему волю, и он, не задумываясь, снесёт этот мир, как он есть, к чертям собачачьим (именно – со-ба-чачь-им!). Но пред тем как снести, и это непременно, взгляд его увлажнится слегка и вся физиономия его, складная и готовая, судя по обстоятельствам, на всякое любезное выражение, сожмётся в уморительную гримаску сожаления. И ещё: он, во что бы то ни стало, устроит дело таким образом, чтобы сему «акту милосердия» случился достойный свидетель.

***

Ему, казалось, до всего есть дело. Раз, например, проходя по рыночной площади, он увидал торговок цветами и тут же пустился в пространное рассуждение о том, что продажа цветов, равно как и всего прочего, что доставляет человеку эстетическое наслаждение – безнравственна, что это – «промышленность», а «золотой век ещё весь впереди». На мой вопрос – что есть «золотой век», он, с готовностью рассмеявшись, отвечал: «Вам-то какое дело и не всё ли равно: они рядятся, они прекрасны, и выходит действительно точно рай. Да и не всё ли равно: "рай" или "точно рай", то бишь "золотой век"? А меж тем вникните: сколько вкуса и какая верная идея!».

- Ну, а как же святой, положим, святой Франциск, – взорвало меня, – он ведь, по-вашему выходит, тоже – «рядился»?

- Эк вас занесло! – с виду изумился он. – Многого ожидал, но чтоб так, с ходу, и за рога – извольте: выходит «тоже». Вы ведь русский, кажется, человек и, следовательно, «православный»? И не обижайтесь, ради всего святого, на кажущуюся иронию: русские все православные, даже и те из них, кто в церкви-то и был, может быть, один разок во всю свою жизнь, когда «крестился». И то много. Так вот, должно быть вам известно, милостивый государь, что Пра-во-слав-ной церковью (он так и произнёс это – нараспев, отчоркивая значение) все эти «подражания», как есть все, именно и преимущественно – внешние, отрицаются и осуждаются. Да вы Игнатия Брянчанинова почитайте, – та ещё вещь, посильней Охлобыстина будет. Вы читали Охлобыстина? У меня, случаем, есть, не желаете ли, одолжу, на время... И вообще, знаете что? Здесь одна дама случилась, из отдыхающих, я, был грех, едва на ней не женился (то есть подумал было – на минутку – жениться: горяч!), так вот она прямо говорит: я, говорит, очень люблю человечество, но – в потенции. Как так – в потенции? – искренно, или почти искренно, что, как мы только что выяснили, суть одно и то же, удивляюсь я. – Да разве можно быть, такому-то? Можно, – не сморгнув, отвечает дама. Я, говорит, наверное, не очень-то и ловко выразилась, но в сущности всё именно так и обстоит: ближних – мало, а дальних – много, а надобно возлюбить каждого, и из дальних – в первую, может быть, очередь: с ближними-то всегда успеется; так вот, чтобы возлюбить каждого, нужно быть к этой любви готовым, то есть иметь её, любовь-то, в потенции... Та ещё шутница, не находите ли, а?.. И ведь – права, права как сама природа, хотя и в потенции, то есть готова любить, а любови-то нет как нет – в наличии нет! Зато есть в теории. Я для себя этот парадокс (а это именно – парадокс!) щедростью нищих обозвал, потому как пока истинная правда природы наступит и люди в простоте и в веселии сердца будут венчать друг друга цветами искренней человеческой любви, – всё это теперь продаётся и покупается за пять грошей без любви. Ну, вроде этих вот цветочков невинных, али бездарных стишков, которым многие ой как рады, и рады именно из сознания их, стишков-то, бездарности: ну, дескать, у тебя, братец, не хуже и не лучше, чем у меня. Не у Пушкина с Лермонтовым и Шиллером, – у «меня». Это и есть любовь в потенции. К дальним-ближним. А не всё ли вам равно? По-моему, даже удобнее, потому что, право, от иной ещё любви убежишь, ибо слишком уж много благодарности потребует, а тут вынул грош – и квит. А меж тем, действительно получается подобие золотого века, и если вы человек с воображением, то вам и довольно. Нет, современное богатство должно быть поощряемо, хотя бы на счёт других. Здесь я имею изящную картину, которая меня веселит, а за веселье и всегда деньги платят. Веселье и радость всегда дороже стоили, а между тем я, нищий духом человек, ничего не платя, могу тоже участвовать во всеобщей радости тем, что, по крайней мере, языком пощӧлкаю...

***

Идеи его меня не то изумляли, не то раздражали, а вернее, так и то и другое разом, до того нелепыми и неожиданными они в ту пору казались моему сознанию, донельзя измотанному не столько уже самой болезнью, сколько лечением. Я, правду сказать, тридцать три разочка готов был бежать из сего рая, да… да грешки-с, грешки-с, будь они не ладны… И главный-то грешок – любопытство. Он и во всех человеках главный, хотя ой как не все это признать готовы, а уж во мне, давно признавшем и принявшем сию догму как высшее, навроде «символа веры», любопытство через все пределы сызмальства как пролилось, так и не скудеет: великий, словом, грешник!

***

- Обратите внимание, – продолжил он с тем же, как мне показалось, воодушевлением, когда мы расположились за одним из выносных столиков от ресторана при казино – auf der Terrasse, и спросили: он – «kaffee schwarz», а я минеральной воды, – что беда всей этой публики (и ваша, и ваша беда-то!) в том именно и заключается, что вы сами не знаете, как вы прекрасны! А ведь, даже каждый из вас, если б только захотел, то сейчас бы мог осчастливить всех и всех увлечь за собой... И эта мощь есть в каждом, и несомненно, но до того глубоко запрятанная, что давно уже стала казаться мне невероятною.

Он взял со стола чашечку с наполовину отпитым kaffee, покрутил её в пальцах, разглядывая пасторальную сценку, с немецкою идиотическою тщательностью и деталировкой изображонную на ней, и, поставив на место, молвил с такою искреннею, с такою пронзительною горечью в голосе, что я и теперь, по прошествии времени, припоминаю эти слова его с особенною теплотою:

- И неужели, неужели истинный Золотой Век существует лишь на одних фарфоровых чашках? Но, но! – вскричал он вдруг, да так, что с соседних столиков стали оглядываться на нас, – если вы, положим, недостойны жить, то и природа, будьте добры, в сторону. Причём здесь природа, если вы поперёк неё стали? Я сам неизлечимо больной человек, только у меня своя болезнь, от которой мне, похоже, никогда уж и не избавиться: я смерти боюсь, с недавних пор всё больше боюсь и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти? А началось с... нет-с, не скажу... Скажу, чем закончилось. Пока – закончилось, хотя, может, напротив, только начинается...

Я вот о чём хочу: человечество, на мой взгляд, должно само в себе разделиться (да оно уж и разделилось, и без меня разделилось) на больных и на здоровых, то есть на монахов и на воинов, на рыцарей, так сказать. (Причём, кто из них более-то здоров, а кто при смерти, по правде и не скажешь.) Однако, без разделения, без крайнего размежеванья – ни-ку-да! Там уже, после, или, наоборот, спервоначала, человечество ещё и ещё разделится, обязано разделиться – на тех, кто тому Богу верит, а кто этому... Потому, тут, точно – два Бога, одному Богу в таких противуположностях никак не бывать. Но разделится только и именно по сему признаку: монахи и рыцари. В чём разница? Монах, он и в парламенте или в чиновниках, в мундире али в рясе – монах: он об спасении и счастии человеческом радеет. Загробном счастии, потому, здешнее одна только видимость, и нет в свете монаха, который бы из этой точки не исходил. И это одна болезнь. Ну, разве не болезнь радеть об том, чего (в абсолюте) быть не может? Но пусть уже, пусть их, раз такое выпало: духовные скопцы! Что с них за спрос? Глупость сплошная. Итого: эти – монахи в миру, те – по скитам... одна сторона. А здоровые должны идти и убивать. Воины, ландскнехты, рыцари! Им другого не остаётся. Или ты в монахи, или – убивать. Скажете: поубивают скоро друг друга и сами себя. Так на то и монахи, чтобы об продолжении рода этих заботиться, именно этих, убийц, чтобы не иссякло... То есть, так, к примеру: родил пару, тройку детей, и – на войну. Придумать закон только, чтобы оружие против мирного обывателя не обращалось, а то и вовсе: выделить им землю, да хоть материк, вот – Австралию с ехиднами, пускай там и воюют. Воюют и убивают себя. И особо мощное, самое страшное оружие (говорят, что-то уже изобрели, да и ещё изобретут, завтра же изобретут!), опять же законом запретить, чтоб ненароком да в запальчивости не снесли планету к чортовой матери. Всех преступных, всех убийц из подворотен – в воюющую армию, под ружьё. Об этом ещё Фридрих Великий мечтал. Вот вам рай и... рай. По одну сторону – доведённая до крайности жестокость и уничтожение без пощады, по другую – самая религиозная благостность и чистейшая, окончательная любовь, размером с полмира. Вот вам и Сады – Сады воплощённой любви Божией. Каждому своё. Зачем? А иначе человек не может – доказано уже. Так чего ж лицемерить, к чему природу и Бога обманывать, Бога, который так и создал людей, такими и вылепил из праха, хе-хе... Возразят: так уже было, надо попробовать иное, чтобы, то есть, не рыцари были здоровы, а другие, монахи, значит. Чтобы мир во всём мире и в человецех благоволение. Так ведь кончится с этим благоволением человек, непременно и скоро совсем кончится, потому как эти самые монахи, получив полную волю, размножатся, в тех, что наличествуют, пределах, а после и, естественным, замечу, путём и вымрут – вымрут, как только число монахов превысит отметку, для продолжения рода людского выставленную. От бездетности вымрут. Иссякнут родники, высохнет и Рейн. Да что Рейн – Волга прекратится. Инд заглохнет, Амазонка трупами аллигаторов перекроется. А теперь представьте это человечество – стареющее, без деток... Кому и чему радоваться? Какой Бог на это без слёз станет смотреть? Вот он, путь монашеский, так я вижу…

Остаток дня мы провели всё так же вместе (для чего мне пришлось пожертвовать водными процедурами), прогуливаясь – то поднимаясь в парк, то возвращаясь на набережную. Знакомец новый мой говорил так же много, хотя всё больше о пустяках. Признаюсь: меня так и подмывало ему возразить – на разделении человеков в скопцы и бойцы, возразить «женщинами», которые, несомненно, «тоже» люди, а ни в первый раздел, ни во второй не выведены, но оставлены на роль плодоносящей утробы. Как быть? Я подозревал свою неотразмую правоту, однако прямо возразить так и не решился. Но ближе к вечеру, когда мы в своих путешествиях добрели до небольшой, не выше метра, стелы, установленной Бог знает в честь чего, в знак чего и во имя чего, он сам возвратился к начатому утром разговору.

- Да вот ещё: я убеждён, что и здесь, как в Петербурге у нас (а и в Москве у вас, и в Москве!), много народу, ходя – прогуливаясь, говорят сами с собой. Прямо так вот ходят и говорят, без умолку. Это города полусумасшедших. Больные города, тотально, поголовно, неизлечимо. И здесь, здесь, у нас (вот, где мы сейчас с вами) над ними, над нами, над всеми – тайно, делаются самые научные, из последних, наблюдения. Здесь, где мы с вами, – город больных, больных с целого света, и здесь не меньше, а больше даже чем в любом другом городе найдётся столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека. А климат! Чего стоят одни климатические влияния, эти перепады! Ночью холод, утром дождь и туман, днём – вдруг! – жара ужасающая. Между тем здесь – столица больных всей Европы, а может, и шире. Так вот, я давно уже организовал бы общество какое, али, там, партию или прямо – тайную ложу больных, собрал великий сейм больных, конгресс, больнелиум своего рода, да и выбрал своего магистра, а то и императора! Императора больных, а что? Чем не идея! А в армию, я же говорю, в армию здоровых брать, убийц – наёмниками, кондотьерами. По всей Европе клич кинуть, в Америку телеграфировать! И здесь уже станет не та армия – старая, отжившая, тупая, по безрезультатности, а новая и новейшая, не армия ради мира, а, наконец, как на духу, армия войны и ради войны. Армия ради армии. О, это священное слово, это чувствовать надо! С этого начиналось, к этому и прийти должно. Да так и будет, поверьте. Потому как это здоровое желание одного больного – убить другого больного, и только по видимости человека. А ведь иного человека, так прямо надо убить...

***

Забыл представить моего знакомца, по форме, так сказать. Он мне визитку оставил. Там так и пропечатано, с позолотой: «Théodore von Dostojewski: Schriftsteller, Prophet. Всё для детей». Ну, с «пророком» ладно, я и готов бы принять, и даже в голос на весь мiр воскликнуть: Er ist ein Prophet, erfüllt von Wahrheit und Licht!*

А вот писателя со столь чудной, исключительно по нескладности, нутряной нескладности фамилией я, ей-богу, не читывал. И в газетах упоминаний о таком не попадалось. Но ведь газеты у меня во всякое утро на столе! Привирает, думаю. Но ведь из дворян, решительно – из дворян, меня не проведёшь! Хотя, правда и то, что это нынче снова, оказывается, в моде. Некоторые прямо и покупают себе, кто скромно – «благородство», а кто и решительнее – титулы. «Хочу, говорит такой, быть князем, али, на худой конец – бароном, но чтоб непременно в пятом, а то и вовсе – в шестом колене», и на меньшее уже ни за что не соглашаются! Одним словом, чудаки, право слово, чудаки! А с другой стороны подойти: деньги есть, так чего ж и не позабавиться самому и народ не потешить? И то: кто славы не возжелает, пускай дрянненькой, копеешной, мишурной – на пятнадцать минут изо всей жизни, а – славы, славки, славочки, славульки...

И носит такой, вот, эдакий – подчёркнуто носит! – владимирскую ленточку дворянской медали в петлице, но и этого ему, оказывается, мало: писателем захотел стать. А на что надобны эти писатели?С немецкого-то ежели честь по чести перевести, так чистейшая подноготная плывёт: «регулятор шрифта», шрифтштеллер васисдасный, «чего изволите». Тьфу, прости, Господи! Лучше бы титул, пускай самый что ни на есть завалящий, приобрёл. Тщеславие, тщеславие всех нас губит, дамоспода не мои. Н-да-с…

Но… может и не врёт. Решительнейше не врёт! Потому, с беглого взгляда видно – деловой человек, богач, прогрессист, многое на свете повидал, знаний – пропасть, обо всём собственное мнение имеет: петербуржец! Я не знаю, в чем природа отказала ему. Наконец: характер неистощимо прямой, прекрасный, выработанный в доброй школе. Детей любит. Первое (или второе – уж и не упомню), о чём он спросил меня при следующем нашем свидании, – «враг ли я детей?» Каково?

Ему ничто, пустяк мимоезжий, а я задумался. Так-то вот…

* Он – пророк, полный света и правды (нем.).