Враг Рима

Утро над Пантикапеем выдалось дымным. Ветер с пролива гнал на верхние террасы города тяжелый, тошнотворный запах — причудливый коктейль из горелого дерева, паленой смолы и жареной соленой рыбы.

Дела наши на Боспоре шли вполне успешно, хотя и с небольшим пиротехническим сопровождением.

Мятеж сатавков и портовых рабов, на который так щедро отслюнявил серебра толстяк Криспин, закончился, толком не начавшись. Когда тысяча тяжеловооруженных гоплитов и пятьсот всадников вошли в Пантикапей и окружили гавань, энтузиазм бунтовщиков как-то сразу угас. Одно дело — резать сонных купцов и жечь пакгаузы, и совсем другое — переть с кривыми ножами и баграми на сомкнутый ряд щитов и разящих из-за них копий. Мои парни вытеснили мятежную толпу обратно в порт, оставляя за собой устланные трупами улицы. Дальнейшей зачисткой занималась городская стража и фракийские наемники Перисада, компенсируя свой недавний страх излишней жестокостью.

В итоге, Пантикапей почти не пострадал. Если, конечно, не считать пары сгоревших складов у причалов да большой рыбозасолочной эргастерии, из-за которой теперь весь город благоухал, как забытая на плите сковородка. Издержки производства.

Зато политические дивиденды превзошли все ожидания.

Я прибыл в столицу Боспора на рассвете, и не теряя времени на переодевания и формальности, направился в царские покои акрополя.

Дворец встретил меня гулкой, настороженной тишиной. Стража расступалась, опуская копья, — за эту ночь все в Пантикапее усвоили, в чьих руках теперь находится реальная сила.

Перисад принял меня в малом тронном зале. Старый царь сидел в глубоком кедровом кресле, ссутулившись и глубоко укутавшись в тяжелый шерстяной плащ, несмотря на уже дававшую о себе знать утреннюю духоту. Ночной мятеж высосал из него остатки жизненных сил. Его лицо, освещенное неверным светом догорающих лампад, напоминало измятый, пожелтевший от времени пергамент.

Иллюзии рухнули. Всего за одну ночь старик осознал, насколько хрупка была его власть, построенная на компромиссах, и как тонка оказалась нить, на которой висела его собственная жизнь. Мальчишка, которого он вытащил из степной грязи и усадил по правую руку, пришел перерезать ему горло.

Перисад медленно поднял на меня выцветшие, воспаленные глаза. В них больше не было ни старческой хитринки, ни уязвленной гордости монарха. Только безмерная усталость.

— Ты был прав, Митридат, — проскрипел он надтреснутым голосом. — Волки не становятся собаками. Как их ни корми с серебра, они всё равно смотрят в лес... Позовите мне главного писца. И принесите большую царскую печать.

Никаких долгих прелюдий. Никаких умилостивительных жертвоприношений, гаданий по бараньей лопатке и совещаний с архонтами, о которых он твердил все последние дни, отчаянно затягивая принятие судьбоносного решения. Небольшого, но весьма кровавого бунта в собственном доме хватило, чтобы «слияние и поглощение» античного образца пошло без сучка и задоринки.

В зал бесшумной тенью скользнул архиграмматевс — худой, лысеющий грек, сжимающий в руках шкатулку красного дерева. Он установил рядом с троном складной столик, развернул свиток дорогого пергамента, с деревянным умбиликом на конце, и достал заточенный тростниковый калам.

В тишине зала раздался сухой, ритмичный скрип тростника по коже. Писец выводил витиеватые греческие буквы, рядом второй писец писал копию на восковой дощечке, чтобы отдать потом глашатаям для объявления вслух по всем городам и весям царства.

Голос Перисада, диктующего свою последнюю волю, звучал сухо и официально, словно зачитывал приговор самому себе:

«Диате́ка Перисада.

Царское завещание и усыновление.

Я, Перисад, басилевс Боспора и владыка множества племен, будучи в здравии и владея разумом, сим усыновляю Митридата Евпатора, сына Митридата Эвергета, басилевса Понта, и признаю́ его своим законным сыном и единственным наследником моего царства...»

Дальше было много «бла-бла-бла», про историю династии, волю богов, логику обстоятельств и т.д. и т.п. примерно на страницу формата А4, но меня больше интересовало окончание этого затянувшегося монолога. И оно последовало.

«Повелеваю советам городов, стратегам, войску и всему народу Боспора принести клятву нерушимой верности Митридату Евпатору сразу после моей смерти, дабы царство не вверглось в пучину смуты».

Писец замер, ожидая продолжения. Перисад тяжело вздохнул, высвободил из-под плаща дрожащую, унизанную перстнями руку и потянулся к каламу.

— Дальше я сам. Подай пурпур.

Слуга торопливо открыл драгоценную чернильницу с густой тушью, добытой из желез морской улитки. Пурпур — знак царской воли. Старый царь обмакнул перо и, низко склонившись над пергаментом, вывел своей рукой последние строки. Почерк его прыгал, но нажим был твердым:

«Покуда я жив, власть над Боспором принадлежит мне; по моей кончине царство без спора и дележа переходит к Митридату Евпатору.

Басилевс Боспора, Перисад, пятый из носивших это имя».

Далее вступил в дело царский ювелир. Острой трубкой он пробил в пергаменте пять аккуратных дырочек прямо под подписью Перисада, чтобы после никто не смог ничего самовольно дописать в текст завещания. Продел сквозь них шнур из красного шелка. Достал золотой цилиндрик с дыркой в боку и всунул в неё свободные концы шнура. После чего положил цилиндрик на небольшую наковальню, приставил царскую печать – стальной чекан с вырезанным бегущим грифоном на бойке и от души жмякнул по ней маленькой кувалдой. Мягкое золото сплющилось до толщины монеты, повторив на аверсе безупречный оттиск и намертво скрепив пурпурные нити. Теперь царский хрисовул был готов.

Документ свернули, засунули в лакированный футляр, перевязали таким же шнуром и запечатали восковой печатью, на которой Перисад оттиснул свой перстень и почтительно передали мне.

С этого утра я официально стал его усыновленным наследником и протектором Боспора. Власть над самым богатым куском Северного Причерноморья упала мне в руки — не окровавленная, добытая в тяжелой осаде, а абсолютно легитимная, юридически безупречная и тяжелая, как ларец с золотыми статерами.

Я бережно принял диатеку.

— Боспор не забудет твоей мудрости, папа, — произнес я, сознательно сделав акцент на последнем слове. Перисад в ответ лишь горько усмехнулся и прикрыл глаза.

* * *

Завершив формальности с подписанием диатеки, Перисад удалился, волоча за собой тяжелый пурпурный плащ и оставив мне тронный зал для дальнейших дел. Насколько я понял по его просветлевшему лицу и нетерпеливому жесту, брошенному главному виночерпию, старый царь собирался немедленно начать пьянствовать. И от души.

Ну, а где пьянство, там и льстивые собутыльники, и визгливые куртизанки, и звуки расстроенных кифар. Старик наконец-то сбросил с себя неподъемный груз ответственности за трещавшее по швам царство. Теперь он мог позволить себе просто бухать и отдыхать в безопасности, которую я ему гарантировал.

Ну что ж, я готов принять этот груз на свои плечи. Тем более, что вместе с грузом полагались и весьма приятные бонусы. Например, неограниченный доступ к боспорской нефти и напротив, ограничение этого доступа всем, кто мне не понравится. Да, римляне – это я о вас. До ближневосточной нефти вам пока не дотянуться, а других источников поблизости, увы, нет.

Часом позже стража с лязгом распахнула окованные бронзой двери, и в зал втолкнули Секста Публия Криспина.

Глава коллегии римских публиканов на Боспоре выглядел жалко и нелепо. Мои гвардейцы, ребята простые и не склонные к пиетету перед иностранными инвесторами, притащили его прямо с загородной виллы. Ему даже не дали переодеться: на римлянине была наспех накинутая туника из тончайшего египетского льна, заляпанная вином и каким-то соусом. На одной ноге болталась дорогая сандалия, вторая была босой и перепачканной в уличной грязи.

Толстяк обильно потел, тяжело дышал, словно выброшенная на берег белуга, и нервно озирался по сторонам. Он явно не понимал (или делал вид), почему его, важного гражданина Рима и держателя долговых расписок половины местной знати, волокут под конвоем, как дешевого воришку.

Увидев меня, вальяжно развалившегося в кресле Перисада, Криспин всё понял, но попытался принять горделивую позу, правда из-за одышки это вышло скверно.

— Благородный Митридат... — начал он, пытаясь изобразить праведное возмущение, хотя голос предательски дрожал.

— Я-то благородный, – перебил я его, – А ты вот, не очень. Изволишь заниматься грязными делишками на чужой территории?

От страха он принялся дерзить:

— Это поклеп и неслыханный произвол! Мое имущество опечатано... Мои рабы избиты... Я требую легата! Кто ты вообще такой? Ты не у себя в Понте, чтобы распоряжаться в Пантикапее! Я свободный римлянин, и царь Перисад знаком со мной лично! Он не потерпит...

— Твой легат отбыл в неизвестном направлении, прихватив с собой лишь собственную задницу. Тебе ли этого не знать, Секст Публий? — мягко, но веско оборвал я его излияния. — А что до старика Перисада... Вот, почитай на досуге.

Я взял со стола копию диатеки, переписанную на покрытую воском дощечку, и небрежно швырнул ее по мраморному полу. Дощечка с сухим стуком доехала до босых пальцев Криспина.

— Это текст декрета, который глашатаи прямо сейчас орут на всех перекрестках Боспора.

Римлянин, кряхтя нагнулся, подобрал табличку и пробежал глазами по выцарапанным греческим буквам. По мере чтения остатки спеси слетали с него, как шелуха с луковицы. Он понурился, губы беззвучно зашевелились. Крыть было нечем — Боспор юридически ушел под мою руку.

— А что до твоего имущества, Секст Публий... — я сцепил пальцы в замок и посмотрел на него взглядом сочувствующего палача. — Видишь ли, финансирование государственного переворота, вооружение толпы и попытка организовать убийство царя Боспора — это очень серьезное преступление.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как расширяются его поросячьи глазки.

— В этих диких краях за такое обычно карают смертью. Причем весьма затейливым образом. Например, сажанием на тупой, неотесанный кол. Или, что еще хуже, — запеканием заживо в бронзовом быке. Слышал о таком местном аттракционе? Говорят, крики поджариваемого внутри человека, проходя через специальные трубы в пасти быка, звучат как нежный рев животного. Эстеты, что с них взять.

Криспин побледнел так стремительно, что цвет его лица стал сливаться с белизной испорченной туники. Тройной подбородок мелко, противно затрясся, а по лысине покатились крупные капли холодного пота.

— Это поклеп варвара! Гнусная ложь! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Этот скифский ублюдок Савмак оговаривает меня, чтобы спасти свою шкуру! – тут он осекся, поняв, что брякнул лишнее.

— Разве я что-то говорил про Савмака? – удивился я.

— Не, но…

— Что, но?

— Разве не он возглавлял заговор?

— Конечно же – нет, он слишком прост для этого, обычный скифский паренек, что с него взять. Но раз не он, значит, кто-то другой. Кто бы это мог быть? Может быть вы, со своим легатом и организовали? Вы же римляне мастера на такие проделки. Вот недавно другой ваш легат Марк Север организовал мятеж у нас в Понте и у него почти получилось. А когда все-таки не получилось, он сбежал, так же, как и Луций Лентул, бросив своих подельников на произвол судьбы. Знаешь, что с ними случилось? Да не тряси ты щеками. Самое смешное, то, что вы хотели предотвратить, вы, наоборот, ускорили. И вот я перед тобой – законный сын и наследник басилевса Боспора.

— Я гражданин Рима, меня может судить только римский суд, – опять завелся Криспин. – Сенат покарает вас!

— За кого? За тебя? Может быть, ты представитель Сената? Нет, ты жулик и проходимец, каких поискать! Ты годами обворовывал свой любимый Рим, недаром, тебя оттуда выперли. Хотя… у вас, наверно, там все такие. Впрочем, мы заболтались. Доказательств твоей вины достаточно, чтобы местный суд, состоящий из старых друзей Перисада, которых ты годами душил грабительскими процентами, с огромным удовольствием поверил им. И тогда тебя, благородный римский гражданин, торжественно посадят на тот самый кол прямо на агоре... или начнут собирать дрова для бронзового быка.

Толстяк осел, словно из проткнутого бурдюка выпустили воздух. Ноги его не держали, и он рухнул на колени прямо на холодный мрамор, судорожно хватая ртом воздух.

— Но я не варвар, Криспин. Я человек цивилизованный, с широким кругозором, — я милостиво улыбнулся, глядя на эту жалкую кучу плоти. — Я не буду тебя наказывать, пытать или жарить. Зачем? Жизнь — это бесценный дар богов, и не мне ее отнимать.

Римлянин поднял на меня глаза, в которых блеснула безумная надежда.

— Поэтому, я просто конфискую всё твое имущество. Полностью. Виллы с виноградниками, склады в порту, корабли на рейде, наличность в сундуках и даже те чудесные статуи, что стоят у тебя в атриуме, — всё это переходит в казну Боспора и Понта. Считай это справедливой компенсацией за моральный ущерб правящей династии и, скажем, за восстановление сгоревшей ночью рыбозасолочной фабрики. А самого тебя, в чем мать родила... ну, или в чем стража притащила, я высылаю из Пантикапея навсегда.

— Конфискация?! Всего?! — Криспин схватился обеими руками за сердце, словно в него вонзили кинжал. Для прожженного дельца потерять капиталы было непереносимо. — Но я же буду нищим! У меня нет ни обола! Как я доберусь до дома?!

— Считай это внезапным духовным очищением, — иронично заметил я, поднимаясь с кресла. — Философы-стоики утверждают, что богатство лишь отягощает душу. Боги любят аскетов, Секст Публий. Привыкай к легкой жизни.

Я брезгливо махнул рукой страже, застывшей у дверей.

— Поднимите этого просветленного господина и помогите ему добраться до порта. Посадите его на первый же попутный корабль, идущий до Эфеса или Пергама. Да, и вот еще что... — я бросил гвардейцу золотую монету. — Билет в один конец, оплатите из моих личных средств. Я, в отличие от Рима, не крохобор.

Дождавшись, пока воющего римлянина вытолкают за дверь, я сказал секретарю.

— Выпускай глашатаев на улицы. Всем римским дельцам, публиканам и ростовщикам — два дня на сборы. Их движимое и недвижимое имущество отписывается в казну. С собой разрешается взять лишь то, что смогут унести на себе. Кто не успеет сесть на корабль, станет вне закона и пусть сам разбирается со своими рабами, должниками и прочими заинтересованными лицами.

* * *

Оставшись один, я подошел к окну и посмотрел на расстилающийся внизу город. Пантикапей приходил в себя. Дым от пожарищ в порту еще тянулся к сизому утреннему небу, но на улицах уже было спокойно. Боспор стал моим. Римская финансовая удавка, душившая пролив, была разрублена одним ударом. Казна, пополненная золотом Криспина и его присных, тяжелела прямо на глазах, обещая новые возможности.

Ну что ж, займемся главным виновником торжества.

Я вернулся к массивному трону Перисада. Откинулся на высокую резную спинку, закинул ногу на ногу и кивнул секретарю.

Савмака ввели, точнее, втолкнули в зал так, что он едва удержался на ногах. Парня изрядно помяли при задержании. Дорогой доспех, предмет его гордости и золотую гривну с шеи, с него содрали еще ночью мародеры из числа фракийцев — тут уж не уследишь, трофеи есть трофеи. Сейчас на нем оставалась лишь изодранная нижняя туника, пропитанная грязью и потом. Под скулой наливался великолепный, иссиня-черный кровоподтек, а разбитая губа запеклась темной коркой.

Тяжелые железные кандалы звякали на руках и ногах при каждом шаге, но голову степной царевич упрямо держал высоко. Зыркал из-под слипшихся прядей волос, как затравленный, но не сломленный барс, готовый броситься на рогатину.

Я сидел молча, лениво перебирая пальцами гладкие бусины четок из бактрийского лазурита. Тишина в просторном зале давила, заставляя пленника нервничать.

— Ну здравствуй, принц полуночный, — наконец нарушил я тишину. — Как тебе понравилась ночная прогулка по Пантикапею, особенно её завершение? Говорят, опыт неудачных путчей необычайно полезен от излишних амбиций. Помогает проветрить голову.

Савмак дернул щекой и с вызовом сплюнул кровавую слюну прямо на драгоценный мозаичный пол.

— Руби голову, понтиец, — глухо прорычал он. — Выиграл — так празднуй. К чему эти разговоры? Хочешь насладиться моим страхом? Не дождешься.