Враново перо

В кромешной тьме не было иного света, кроме того, который исходил от красного камня в ладони Врана. Алые всполохи загорались, гасли и вновь вспыхивали в ритме сердца. “Тук. Тук-тук”, – билось в ушах, хотя камень не издавал ни звука. Он не был настоящим сердцем, но и это было лучше, чем ничего. Каждая тёмная пауза наполняла страхом – Вран слышал, как во мраке шепчутся невидимые тени. С каждым мгновением тьмы их голоса звучали жутко близко, а во всполохах света можно было рассмотреть чёрные бесплотные хвосты, ныряющие в непроглядный мрак за гранью крохотного светлого пятна.

Вран знал: нельзя думать о том, что будет, если камень потухнет. Страх делает свет камня слабее, и тени чуют страх. Но как приказать собственным мыслям?

Здесь почти не было звуков, кроме этого проклятого шёпота. Да ещё каурая в поводу равнодушно переставляла ноги, и из-под её копыт доносился глухой стук. Невесело бряцала узда.

В пятно света от камня то попадала пожухлая трава, то голая земля, от которой поднимались облачка лёгкой пыли, оседавшие на сапогах белой взвесью. Без звёзд и луны на небе не ощущался ход времени, поэтому Вран не мог сказать, как давно он уже в Потусторонье. Он даже не мог точно определить, когда именно оказался здесь. Сперва он ехал по Скверному лесу, потом наступила темнота. Казалось – ночь, однако такой непроглядной ночи в мире живых не бывает.

Новый звук заставил прислушаться: что-то изменилось. Журчала вода, но так тихо, будто бы она опасалась неосторожным плеском нарушить тишину этого места. Через несколько шагов обнаружился ручей. Назвать его так можно было с большой натяжкой, но иного определения для этой тонкой грязной струйки у Врана попросту не было. Ручей оказался как раз поперёк пути, и хотя здесь не было ни троп, ни дорог, Вран знал, что это не случайно. В Потусторонье ничего случайно не появляется и не исчезает. И пока он хочет найти сад, вода будет преграждать ему путь. Он нашёл первое испытание. Или первую препону для вора – как посмотреть.

Вран сорвал травинку и бросил её в воду. Резвая струйка унесла сор в темноту. Не было ни огненной стены, ни разлившегося перед путником моря, и Вран решил, что шагать через речушку безопасно. Однако преодолеть такую крохотную преграду не смог: его нога опустилась по ту же сторону, где и была. Следующий шаг имел тот же результат. Ручеёк заплескался-засмеялся в ответ.

Каурая равнодушно обнюхала невысокую траву, потянулась чутким носом к водной глади, да тут же и отвернулась. Ни травинки не ущипнула, ни глотка не сделала. Умная лошадка.

Что же нужно сделать ему? Как пройти? Вода осталась на месте, когда к ней потянулась лошадь, а значит…

Тихо-тихо прожурчал тонкий голосок:

– Испей водицы, путник, тогда пущу.

Вран с досады пнул землю. Лучше бы огонь! Пить и есть что-то в Потусторонье – плохое начало. Но разве был выбор? Он опустился на корточки, окунул в воду палец и осторожно слизнул холодную каплю. Ручей такое пренебрежение не устроило:

– Что же, молоко тебе не сладко? Кисель мой не густ? – зарокотала обиженная вода. Она забурлила, вскипела белыми барашками, разлилась шире и глубже.

– Чтоб ты иссохла, – едва слышно прошипел Вран, вставая на колени и наклоняясь ближе к ручью.

Не желая выпускать камень, он зачерпнул воды горстью одной ладони, но до рта донёс совсем немного. Зажмурился, ожидая чего угодно, но страх отступил сам, как только сладкий молочный вкус лёг на язык, и глаза застлало от пробудившихся воспоминаний: рот заполнен теплотой, нежные руки качают его и прижимают к мягкой горячей груди, и родной материнский голос напевает:

“Баю, баю, баю, бай,

Ничего ты да не бай,

Ничего не говори,

Только, баюшки, лежи,

Бай-бай…”

Он и забыл, что бывает такое счастье – сытое, тёплое. Захотелось напиться им сполна, и следующую пригоршню воды Вран зачерпнул спешно, сложив ладони лодочкой, но теперь это было не молоко, а кисель. Густой, сладкий от мёда, как у бабки Бажены. Только сваренный, обжигающий, но им с сестрицей так вкусно, что они зачерпывают горячее варево из горшка, стуча деревянными ложками, опережая друг дружку. Маленькая Моранка похожа на взъерошенного галчонка, и в глазах её солнечными зайчиками пляшет детское счастье. Всё у них хорошо. Мёд в киселе сладок. Бабка квохчет над ними, как наседка, а во двор входит мать с коромыслом на плечах, и с каждым шагом в тяжёлых вёдрах звонко плещется водица.

Как давно это было! Как быстро прошло… Мать с бабкой по земле не ходят, да и сам он не босоногий малец. И Моранка больше не смеётся. Душу словно калёным железом прожгло. То, что он сделал тогда… Не сделал ли он им обоим ещё хуже?

“Зачем ты мне напоминаешь? Я так долго учился об этом не думать. Прошедшего не вернуть. Я хотел, как лучше. Я спас её.”

Отчего же так тошно и хочется забыться?

– Третий раз пей, утешу, – плеснула вода.

“Стоило ли оно моей жертвы?”

Разве это жизнь теперь? Бегать за господином, как пёс? Не из верности – из страха. Бегать от теней и мрака. Чувствовать, как растёт внутри холод.

И это забыть хочется сильнее всего.

Вран обнаружил, что стоит по колено в реке, наклоняется низко, пьёт жадно. И горько ему от хмеля, и легко мыслям.

– Оставайся со мной, – маняще прожурчала река. – Со мной не будет страха. Незачем тебе дальше идти.

“Яблоко, – вспомнил Вран, обнаруживая себя уже по пояс в воде. – Золотое. Господин повелел добыть”.

– И зачем оно тебе? Не для себя чудо добываешь, – удивилась река. – Оставайся, Вран-Враник… Баю-бай… Засыпай…

Вода касалась плеч и мерно качала, настойчиво звала отдаться её утешающим объятьям.

Тени зашипели за спиной, и Вран вдруг понял – в его руке нет больше камня. Он тускло светил со дна реки, едва ли способный защитить. Вода коснулась шеи, и Вран окончательно очнулся.

От страха всё же была польза – он неизменно гнал вперёд, когда уже не хватало ни надежды, ни веры в себя. Назад пути не было – тени шли по пятам и свистели своими змеиными голосами: “Наш, наш, наш!”

Он с усилием толкнул отяжелевшее тело через упругий поток.

– Я выполнил условие, – просипел он.

Река с сожалением разомкнула свои воды и, лишившись её поддержки, Вран рухнул на выросший перед ним противоположный берег.

– Пёс ты и есть, – волна плеснула ему в лицо тухлой грязной жижей, оставляя алый камень рядом с ладонью Врана. – Хозяин тебя пинает, а ты сапоги лижешь.

Вран не слушал. Схватил камень, в его ладони разгоревшийся, словно пожар, и поднялся оглядываясь. Одежда и волосы высохли, будто не он только что переходил реку вброд. Да и где та река? За спиной поле, ни капли от ручейка не осталось. Каурой рядом, конечно, тоже не было. Вран свистнул особым посвистом, но ответа не получил. Не то чтобы он очень волновался за лошадь, больше за содержимое своих сумок, да и драгоценную уздечку было жаль терять – украсть её было нелегко. Опять же, он надеялся уйти отсюда живым, а в мире живых без лошади трудно с учётом, в какую даль он забрался. Но Потусторонье не знало никакого “назад”. Двигаться можно было только вперёд, и Вран пошёл, куда глаза глядели.

Густая чернильная тьма рассеялась, воздух стал серым, как дым. Тени умолкли, задышалось свободнее.

– Вот же поганая речонка, – Вран не узнал собственный голос, так хрипло он прозвучал.

Река вряд ли его слышала, и даже лошади рядом не было, чтобы создать видимость собеседника, но Вран чувствовал, что непременно надо выразиться вслух. Хотя бы в пустоту.

В самую душу, гадина, залезла, всё вывернула. Что-то внутри него клокотало, переплавляя страх в злость, а злость заставляла бежать. Тропинка возникла под его ногами сама, она ниточкой убегала в туманное поле и терялась среди высоких трав.

Тропинка попетляла и привела к большому камню, да под ним и закончилась. Первое, что бросилось в глаза – сколько добра вокруг лежало. Глаз привычно цеплялся за ценности: кольца, ларчики, кошели, даже один венец, так густо обсыпанный каменьями, будто принадлежал царю. Вран равнодушно оглядел проржавевшие мечи, ножи, пару истоптанных сапог, конский череп, тряпичную куколку – всего и не счесть. Пришлось осторожно переступать через груды вещей, чтобы ближе подойти к камню и прочитать вырезанную на нём надпись:

“Оставь груз сердца твоего и войди налегке”.

Вран присел рядом, рассматривая шитый бисером кошель с выпавшими монетами. Он поостерёгся прикасаться к ним и склонил голову набок, чтобы лучше разглядеть, какой образ выбит на почерневших серебряных кругляшках.

“Коронованный олень”, – различил Вран. Герб, какого нет ни на одной ходовой монете. Либо кошель принёс чужестранец, либо он лежал тут очень давно.

Вран полагал последнее. “Наш, наш, наш”, – послышалось вдалеке, и Врану сразу стало недосуг. Он ещё раз прочёл надпись. Река была первым испытанием, камень – вторым, и нетрудно было догадаться, что от него требовалось.

Двери Потустороньего сада не открываются просто так. Сперва он должен был не поддаться искушению забвения, теперь же это место хотело, чтобы он оставил тут то, что тяготило сильнее всего, очевидно, чтобы доказать, что свободен от земного груза.

Так уж вышло, что у него не было с собой ничего, кроме камня, освещавшего путь. Как он может отдать то, без чего не найдёт дороги во тьме? Без защиты от теней?

Вран всмотрелся в блестящие гладкие грани и впервые задумался, что даже предположительно не знает, сколько рубин размером с куриное яйцо может стоить у людей. Раньше цена его не интересовала, ведь платить за вещи из своего кармана никогда не приходилось. Деньги не имели для Врана цены, но оставив камень, он потеряет намного больше.

“Награда выше потери”, – появилась новая надпись. Буквы выглядели так, словно не один год несуществующий здесь ветер сглаживал выбитые на плите линии.

– Не моя награда, – Вран последний раз всмотрелся в алый свет камня и столкнулся взглядом с собственным отражением. Отражение кривило губы и смотрело зло и колюче.

Камень шлёпнулся прямо в кошель, заставив монеты зазвенеть и ещё несколько серебрушек выкатиться наружу.

– На обратном пути заберу, – процедил Вран сквозь зубы, ступая на мощёную белым камнем дорогу, появившуюся на месте поля, стоило рубину упасть на землю.

Заодно возьмёт и ещё что-нибудь заберёт. Врану драгоценности без надобности, зато хозяин обрадуется: золото для него ярче солнца сияет. Или себе оставит – на память.

Вран старательно гнал от себя догадки о том, почему никто из владельцев не вернулся за вещами.

На небе не было ни светил, ни облаков, и оно казалась ровным серым полотном, однако с каждым шагом становилось светлее. Когда на пути Врана вырос высокий кованый забор, ему казалось, что сейчас наступило раннее утро. Тени отстали, для них стало слишком светло.

Вран остановился перед воротами, ожидая нового подвоха. По ту сторону ограды раскинулся густо заросший сад, листья и цветы свешивались через прутья наружу. Калитка беззвучно отворилась сама, приглашая пойти по дороге мимо цветников, самовольно захвативших всё вокруг. Вран в травах не разбирался, но даже на его неискушённый взгляд цветы были чудные, и так их было много, что в глазах зарябило. А запах! Сладкий дух оглушал и в то же время успокаивал растревоженную душу. Дошёл! Справился! Осталось лишь добыть яблоко.

И тогда Вран увидел то, за чем пришёл. Яблоня стояла посреди сада, словно светом облитая. Стройная, как девица, горделиво раскинула она свои ветви, завернулась в зелень, как в шелка, а высоко в ветвях висело одно-единственное яблоко: золотое с блестящим боком. На ветвях сидели крупные птицы – оперение их то полыхало, как огонь, то отливало металлом. Каждая была величиной со степного орла и с хищным изогнутым клювом. Птицы разглядывали Врана, наклонив головы. Одна коротко и мелодично пропела, однако товарки её не поддержали.

На птиц он глядел недолго, зато от яблока не мог оторвать взора. Одно оно сейчас занимало все его мысли.

Вран никогда не интересовался, что добывает для господина: безделицу или что-то колдовское – одно от другого не всегда отличимо, если у тебя нет чародейского чутья. В волшебной природе золотого яблока сомневаться не приходилось, но для каких чудес оно предназначено, Врану было неведомо и, по правде, не очень интересно. До сего момента.

Если только представить… Может ли оно от него тени прогнать, так чтобы не на время, как господин, а навсегда? Или, скажем, разогнать тот холод, что ползёт изнутри? А вернуть ту прежнюю Моранку, какой она была до злополучной сделки?

Вран бы всё отдал, если так. Только у него ничего своего не было. Он шёл с протянутой ладонью, не сводя глаз с прекрасного плода, а яблоня, словно сочувствуя ему, опускала ветви ниже и ниже, ещё шаг сделать – и достанешь.

Звонкий девичий голос заставил его вздрогнуть.

– Проснись, молодец, иначе худо будет.

Вран поднял глаза. Человечьим голосом с ним говорила птица, одна из тех, что сидела ближе всех. Лапа её была прикована к дереву тонкой цепью. У этой птицы были необыкновенно трогательные голубые глаза – странно не подходящие её хищному облику.

– Ослеп ты в мечтаниях, под ноги не смотришь, – говорящая птица качнулась, кивая клювом на землю. Врана словно ледяной водой окатили, и он разом прозрел: в траве в тени под ветвями кишели многочисленные гады. В клубок сплелись гибкие змеи, мелькали чьи-то чешуйчатые лапы, кожистые крылья, и не было ясно, где чьи головы и хвосты. И откуда-то из глубины этого комка шипело насмешливо знакомое: “Наш, наш, наш…”.

Гримаса отвращения искривила ему лицо.

– То-то же, – засмеялась птица, и голос у неё был, как серебряный колокольчик. Остальные её товарки тихо зачирикали на своих ветках, словно обсуждая Врана между собой.

Оторопь владела им недолго. Иных препятствий не было, и Вран ухватил тоненькую веточку и подтянул к себе ту, на которой красовалось яблоко, тщательно следя, чтобы носки его сапог не пересекали границу тени.

Тяжёлый плод сам скользнул в ладонь.

Дело было сделано. Вран вдруг понял, что всё это время не дышал. Ещё мгновение он прислушивался: не придёт ли хозяин сада вора ловить, не поднимут ли птицы крик. Птицы сверкали на него бусинками-глазами и чего-то ждали.

Вран шагнул назад. Птицы встрепенулись, переводя подозрительные взгляды с яблока в ладони Врана на его лицо, и ему очень не понравилось, как эти острые клювы отслеживают каждое его движение.

– Укради и меня, молодец, – вновь заговорила та птица, что предостерегла его от гадов. – Возьмёшь меня с собой, сестрицы тебя не тронут.

Вран не верил говорящим птицам, точно так же как говорящим рекам и камням. Всё здесь стремилось его обмануть, а платить больше было нечем.

Вран сделал ещё один крошечный шаг в сторону. Несколько птиц приоткрыли крылья. В груди той, что сидела на макушке яблони, тревожно заклекотало.

– Укради меня. Я тебе пригожусь, – умоляла говорунья, и Вран, наконец, удосужился хорошенько её рассмотреть.

Птица была невероятно прекрасна. Вблизи перья казались уже не красными, а жёлтыми, переливчатыми, вся она была как из золота отлитая. Вран нервно облизнул пересохшие губы, прицениваясь к новой мысли: господин похвалит и за такую добычу. Будет доволен, снова отправит Врана с поручениями. Снова можно будет глотнуть свободы.

Она единственная была прикована цепью, и это вызывало у Врана смутную тревогу, похожую на воспоминание, более того – жалость, как будто он знал, каково это. Чувство было новым, но на раздумья времени не было.

– Светить тебе стану, – колокольчиком прозвенел её голос. – Сквозь тьму проведу. Забери меня, молодец, тяжко мне здесь.

Из глаз птицы покатились крупные слёзы, сверкнувшие, как два чистых алмаза. Там, где они упали на землю, гады с шипением расползлись туда, где тень была гуще.

Это убедило Врана. В одной руке он продолжал держать яблоко, другой аккуратно взял кокетливо поданную ему морщинистую птичью лапу с когтями, способными вспороть человеку вены. Цепь тихо звякнула и потянулась за кольцом на лапке. Пальцы Врана легко нащупали пружинку, открывающую замок, и пустая цепь повисла на ветке.

Птица раскрыла широкие крылья и пропела:

– А теперь, молодец, беги!

Её слова потонули в вое, раздавшемся в глубине сада. Задрожала земля, закачались деревья, птицы с криками слетели с насиженных веток.

В одно страшное мгновение Врану показалось, что они сейчас набросятся на него.

Его говорунья издала пронзительный крик, и птицы рванулись туда, где снова раздался рёв. Вран ещё успел заметить, как они кидаются вниз, выставив острые когти. Потом думать и смотреть стало некогда.

Вран пробежал по дорожке быстрее ветра, не замечая, что обрывает цепляющиеся за ноги травы, сбивает цветы, топчет листья. Ворота, на его счастье, были открыты, но белокаменной дороги за ними уже не оказалось. Чернота начиналась прямо за порогом. Тени засмеялись. Сзади завыло совсем близко. Вран покрепче сжал яблоко и – будь что будет! – прыгнул вперёд.

Тени с противным чавканьем потянулись к нему, Вран успел ощутить на коже их липкое холодное касание. Холод внутри довольно заурчал.

“Пропал ни за что”, – успел подумать Вран, но, как оказалось, преждевременно. По глазам ударил тёплый яркий свет, словно кто-то над ним зажёг десятки свечей.

Холод съёжился до крохотной точки на месте сердца, а тени разочарованно отступили. Птица летела над ним, расправив широкие крылья, и каждое её перо горело ярко и чисто. Вран мчался, как ветер, крепко сжимая в руке свою добычу, а кругом не было ничего: ни дороги, ни камня, ни реки. Сам воздух густел, но удержать Врана и птицу над ним был не в силах.

То, что гналось за ними из сада, за ворота не вышло, да и тьма окружала недолго. Потусторонье смирилось, что сегодня оно осталась без добычи, и отступило.

Вран вновь продирался через старый густой ельник, а под сапогами хрустели упавшие ветки. Над головой было небо, а на нём – какое же чудо! – тусклый круг солнца под рябью облаков.

В ладони лежало яблоко. Гладкое, как из металла, но намного легче, чем будь оно из чистого золота. Вблизи можно было рассмотреть проступающие на блестящей поверхности узоры. Те двигались, словно танцевали, и Вран с трудом уговорил себя перестать вглядываться в их завораживающие движения. Да и как не смотреть, когда вот он – предмет из Потусторонья! Доказательство, что Вран был взаправду там, куда живым ходу нет, и откуда обратных дорог не существует. Чародеи разве что пройдут, да и те боятся. А Вран и не чародей, а вор. А теперь, выходит, что и не просто вор, а самый лучший во всех пяти княжествах Светозарья!

Ноги сделались словно чужие, и Вран опустился на ближайший упавший ствол, к счастью, ещё недостаточно отрухлявевший, чтобы провалиться под ним, потому что стало ясно – в ближайшее время Вран не встанет. Не найдёт в себе сил. Кто это придумал, что у человека от облегчения гора с плеч падает? Врану казалось, что она назад на него рухнула и мелкой крошкой присыпала. От этой мысли ему сделалось смешно, хотя он и понимал, что смеяться тут нечему, и надо бы думать о важном, но ничего с собой поделать не мог. Сперва из него вылетали маленькие смешки, потом смешливый ком в груди разросся до такой силы, что удержать в горле громкий молодецкий хохот было совершенно невозможно. Перепуганные белки заметались в чаще, рядом с Враном упала шишка, где-то недалеко с граем взлетели вороны.

От этого звука хохот внутри Врана оборвался сам собой, и эхо ещё какое-то время носило его вдали, пугая лес и самого молодца.

“Неужто хозяин уже сыскал меня?” – испугался он. Да и уговорено было, что Вран из лесу выйдет, и в условленном месте вестница его дождётся. Яблоко он всё ещё держал в ладони – тяжёлое, гладкое и без изъянов, с блестящим золотом боком, на котором то проступали, то тухли узоры. Вран поспешил заткнуть яблоко за широкий синий пояс на длинной рубахе.

А потом в голову пришла другая мысль, куда более здравая.

– Эгей, птица! – Вран заозирался. Куда же делась говорунья? Осталась ли в Потусторонье или вылетела за ним?

И как он, дурень, раньше не вспомнил! Потерять такой чудесный трофей – очень обидно. Без него победа как будто не была полной.

Заметив тёплое сияние в сумраке чащи позади, Вран сперва выдохнул от облегчения. Однако что-то было не так. Сухие сучковатые стволы и тощие еловые лапы скрывали от него источник света, не давали рассмотреть силуэт, но и этого было достаточно, чтобы разглядеть: на птичью фигуру он походил мало.

Враз забыв об усталости, Вран шёл, цепляя ногами пни и спотыкаясь об рытвины, но глаз не опускал. И боязно было, и любопытно, и мерещилось, будто видит он край алого парчового сарафана с золотым шитьём – ну точно перо его говоруньи.

– Я уж думала, ты не вспомнишь, – знакомый голос зазвенел серебряным колокольчиком, и у Врана перехватило дух, когда он столкнулся с лучистым взглядом голубых, как синь небесная, глаз.

Он очень хотел не поверить, что вот эта статная девица, разряженная, как царёва дочь, с косой на плече, словно из золотых нитей собранных – его птица, хотя и девице посреди леса неоткуда бы взяться. Но как она сияла! Блёклый сумрак вокруг неё рассеивался, крючковатые ветви будто раздвигались, тёмная хвоя казалась свежей листвой, низкая трава – ковром шёлковым. В пальцах девица держала блестящее пёрышко. Она легко подула на него, и перо закружилось, подхваченное её дыханием, и растаяло, как не бывало.

Вран вздохнул судорожно, с трудом припоминая, как это делается.

– Что ж ты, молодец, все слова благодарности позабыл? Не я ли тебя вывела? – упрекнула девица, стрельнув в него лукавым взором и тут же вернувшись к созерцанию собственных рук. Тонкие, как веточки, они тонули в воздушных белых рукавах, а хозяйку, казалось, искренне изумляло их наличие.

– Вот так птаха, – присвистнул Вран.

“Вот так лучший вор пяти княжеств”, – пронеслось в голове.