Времени мало!

До конца рабочего дня пятнадцать минут, а нужно столько всего успеть!

Залы хранилища замерли в торжественном ожидании. Каждому шкафу здесь не терпится открыть миру свои тайны. Но всему своё время. А пока нужно поддерживать все экземпляры в достойном состоянии — мало ли когда дойдёт очередь. Предметы отсюда редко попадают к учёным. Наверняка это один из самых секретных запасников в мире.

Основное помещение — огромный пятиугольник со стороной в пару сотен метров. Освещения тут минимум. Не слишком удобно, зато древности, таящиеся в лабиринтах стеллажей, не сохнут и не выцветают. Пол, потолок, стены и большая часть мебели тускло поблёскивают чернотой полированного обсидиана. Дизайн конечно сомнительный, но при хранении таких ценностей надёжность важнее. Обход по периметру без остановок занял бы около часа, но ни прямого пути, ни свободного часа у меня нет.

Работа местного смотрителя завораживает. С одной стороны, ты просто тихонько бродишь среди замершего величия, ухаживаешь за одними вещами, избегаешь беспокоить другие — монотонный и однообразный труд без конца. Но с другой — ты постоянно видишь и изучаешь взглядом столько удивительных, невероятных и немыслимых предметов, что тебе позавидовали бы и учёный, и коллекционер, и охотник за сокровищами.
Нужных приборов конечно нет, да и знаний тоже. Два года археологических исследований до того, как мне посчастливилось сюда попасть, дали кое-какое понимание работы с артефактами. Но этого бесконечно мало, когда видишь перед собой такие древности в таком количестве, а времени практически нет.

Вот ряды свитков в древних футлярах — открывать ни в коем случае нельзя, аккуратно смахиваем пыль, и идём дальше… Рано или поздно будут технологии, чтобы прочесть их, не превратив пергамент в прах. Судя по символам на торцах — это какой-то древнетибетский диалект. Скорее даже его ранний предок. Иногда кажется, что я столько разглядываю эту вязь, что вот-вот начну её понимать.
Место настолько секретное, что достойные изыскатели никогда не ходят за здешними сокровищами сами. Работает круглосуточная доставка, с которой мы никогда не пересекаемся. Пока я отсутствую, они приходят с нужным требованием, берут экспонаты, оставляют запрос на их месте и отправляются в путь. Заполнение бумаг у них сумасшедшее — врачебные рецепты рядом с этими каракулями — образец каллиграфии. Но я не жалуюсь — как-то наловчился разбирать абракадабру на плотной коричневой бумаге, и привычно раскладывать карточки по нишам у дальней стены.

А вот предмет моей особой гордости и страха. Безымянная книга Урала — о первом экземпляре знает всего пара человек, а о том, что здесь есть такая же, никто и не догадывается. Подумать только — семь миллионов лет истории с самых разных ракурсов… Главное — знать, что у неё спрашивать. Я заглянул лишь однажды. Больше о той жути, что творилась до ледников, читать нет никакого желания. Лезть в практическую часть книги вообще опасно, поэтому, с тех пор я лишь тщательно стираю пыль с чёрной обложки, по возможности не касаясь мерно гудящих страниц. Так осторожничать выходит дольше, но что такое моё время против вечности, величественно ожидающей здесь своего часа?
Некоторые вещи здесь лучше не трогать. В ячейке стены покоится какой-то агрегат размером с кошку. Гофрированные трубки, четыре мутные мензурки, рядком наискось торчащие из грязно-серого корпуса, какие-то катушки, блестящие серебряными нитями… Что это вообще такое? Не знаю. По виду непонятно даже, из какого оно времени и места. А трогать эту штуку нельзя, иначе… Не знаю, что иначе, но знаю, что не трогать её стоит лишь затем, чтобы и не узнать, в противном случае, это знание, вместе с его последствиями и следствиями и их вечным эхом…

Назад! Вот в такую кашу и превращаются мысли каждый раз, когда забывшись, подходишь к этой штуке ближе, чем на десять шагов. Потеряться здесь можно надолго, но времени мало, а дел много.
К другим артефактам подходить можно, но трогать — только со знанием дела. В центре одного из больших пространств, объятых стеллажами, стоит круглый гранитный стол на массивной шестипалой ноге, также вытесанной из гранита. На этом столе — солнечно-песочные часы, как я их называю.

Цилиндрические, из мутного стекла и ветхой древесины, эти часы содержат в себе песок, застывший неподвижно. Он не высыпается сверху вниз, и тонкая струйка песчинок, словно вмёрзла в лёд. Это не танец пылинок, которые легче воздуха, песок на самом деле идеально зафиксирован в пространстве. Пока плотный балдахин вокруг стола задёрнут, в темноте ничто не может потревожить это замершее мгновение — тряси часы, переворачивай, взбалтывай, крути на месте — им хоть бы что. Но стоит приоткрыть тяжёлые шторы, и впустить внутрь хоть немного света, как каждое прикосновение оживляет песчинки. Двигаешь часы по столешнице, и песчинки падают с той же скоростью, ускоряясь или замедляясь в унисон со скоростью скольжения твоей руки. Двигаешь их с вращением против часовой стрелки, и песчинки начинают сыпаться снизу вверх. Было время, я любил играть с этой забавной штуковиной. А потом понял, что вместе с ускорением песка, ускоряется и пролетающая мимо пылинка, и гуляющий в этом лабиринте ветерок. Вращая же часы, можно заставить пыль вокруг также лететь вверх, а сквозняк будто обращается вспять. Поняв, что свет даёт этой реликвии власть над временем вокруг, я перестал играть с этой силой, и перемещаю часы только в отведённое время, согласно нацарапанному на столешнице графику.

И когда у меня успел так обостриться артроз? Непрестанно скрипящие суставы то и дело заставляют остановиться и прислушиваться к осторожным движениям, пробуя понять причину. Получить очередной приступ боли не хотелось, хотя уже и не помню, когда был предыдущий. Но ощущение скованности во всём теле раздражает. Я же ещё не старый. А сухожилия тянет, будто уже прадед.

Сколько раз родители говорили мне чаще бывать на свежем воздухе и не забывать об отдыхе? Куда там. Как я брошу свою работу? Здесь же столько всего потрясающего — разве можно оставлять это без присмотра?

Вот, например, ониксовый сундук с восьмизначным кодовым замком. Всего-то миллиард комбинаций — ерунда какая. По пять секунд на каждую, и уйдёт максимум века полтора на подбор. А если бы в рентген его, да просветить хорошенько — с парой инженеров управились бы за неделю. Но здесь нет ни свободного времени, ни инженеров — значит, ещё рано.

Рано? Пожалуй. Не мне решать, когда придёт час, я лишь забочусь, чтобы все эти сокровища дождались его в целости.

Так много забот, и так мало времени. Вроде бы только пришёл, а уже совсем скоро уходить. Нужно стараться всё успевать. Веки постоянно налиты тяжестью, но я привык. Если у человека есть настоящая миссия, ему совсем ни к чему спать так много, как остальным.

Здесь у нас на огромном каменном столе с ячеистой крышкой разложены по нишам кости какой-то древней рептилии. Целый скелет должен быть раза в два больше человека. Интересный экспонат, завораживающий, наводящий на размышления. Но и не без проблем. В костях, наверное, полно металла — иначе почему они притягиваются друг к другу с такой силой, что более лёгкие части вытягивает из ячеек? Процесс медленный, но если не уследить, и какие-то части “слипнутся”, в месте соприкосновения тут же начинает разрастаться какая-то гадкая плесень. Чтобы разделить и очистить соединение уходит уйма сил, так что я стараюсь проверять этот стол почаще, и раскладывать подходящие кости подальше друг от друга. Раньше такие неприятности отнимали куда меньше времени, но теперь, когда гибкость рук уже не та…

На ещё одном свободном от стеллажей пространстве стоит невероятное произведение древнего искусства — трёхметровые весы с дюжиной расположенных по кругу чаш. Сияющая золотом конструкция идеально уравновешена в серединной точке. В каждой чаше лежит сфера размером с ладонь из похожего на малахит материала. Текстура у них одинаковая, но у каждой своя степень прозрачности — от матово-каменной поверхности до почти хрустальной, где сложно разглядеть прожилки текстуры. Вес у всех сфер разный, но общий баланс идеален. И всё бы ничего, но эти шары, если их взять с чаши, меняют вес. Берёшь самый увесистый, а на ладони он как из бумаги. Другой, лёжа на своём месте, перекатывается, стоит на него слегка подуть, но взятый в руку весит как свинцовый. И с балансом весов становится чёрт знает что, стоит лишь тронуть — уберёшь тяжёлый шар с чаши, и эта сторона вдруг начинает перевешивать, как будто массу добавили. Меняешь лёгкий с тяжёлым местами — поднимается выше та сторона, где теперь тяжёлый. То ли весы и шары — это странная система магнитов, то ли они как-то играют с гравитацией. Мне начинает казаться, что вся эта штуковина — либо головоломка, либо обучающее пособие по нелинейной массе и подобным многомерным фокусам. Это так увлекательно. Захватывающе, как в детстве, и будит какое-то светлое яркое чувство из тех далёких времён…

Интересно было бы провести замеры, посчитать что тут не так, но нормальных весов для сравнения не нашлось, да и считать всё это вручную можно вечность. А вечности у меня нет. К счастью. Поэтому нужно делать своё дело, а время открытий придёт, когда ему положено.

Промозгло здесь. Ещё один минус. Чаще всего на ходу не замечаешь, но иногда пробирает насквозь. В такие моменты понимаешь, как же хочется на море. Его почти слышно, когда где-то за стенами бежит вода. По крайней мере, мне приятно представлять, что это отголоски прибоя.Всякий раз, погружаясь в забытье после работы, я представляю, как океанские волны качают меня в своих объятиях, освежая, успокаивая, наполняя силами. Эти мысли сами по себе обновляют и дарят энергию.
Забавно. Я не помню дни рождения близких, но помню какие шикарные радиальные схемы высечены на четыреста двадцать шестой слева каменной табличке на вон том стеллаже. Все пояснения к схемам выполнены на неизвестном языке, но там явно что-то про искривление пространства.

А вот и мой самый нелюбимый тупик в хранилище…Я испытываю к нему какую-то подсознательную неприязнь. Столь сильную, что почти никогда не вспоминаю про этот небольшой коридор. Даже когда прохожу мимо. Чаще всего отторжение столь сильное, что я не могу вспомнить его причин. Кажется, все свои визиты туда я забыл либо сразу, либо через некоторое время. Что же там? Пожалуй, здесь я расскажу, раз уж решил написать небольшие мемуары.

В конце небольшого, шагов в двадцать длинной, коридора, находится поворот. Сразу за ним — огромный, во всю стену, резной портал из серебра и эбонита. С рамы, стелясь по полу, свисает плотная штора неопределённого цвета. А за ней…

Я помню эту штору. И помню, что за ней. В эти редкие моменты просветления мне даже не нужно одёргивать занавес, чтобы знать. Иногда, когда я особенно хорошо делаю свою работу, как сейчас, держащая меня здесь сила развеивает морок, позволяя увидеть реальность без прикрас. Это бывает тяжело, иногда даже страшно и больно. Но я рад этим откровениям, и благодарен за них, ведь они дарят надежду. Сегодня мне дали столько осознания и свободы, что я смог записать это послание для потомков. Не знаю, как и через кого оно к вам попадёт, но до тех пор я буду хранить его вместе с другими сокровищами. Уже завтра забуду, как это написал. Нашедшаяся бумага достаточно ветхая, чтобы принять её за одну из здешних древностей. Может, когда-нибудь даже прочту из любопытства — вот удивлюсь-то наверное…

Как удивился, впервые прочтя записи своего предшественника. К моменту моего сюда прихода он был совсем плох. Полностью безумный, как и сотни листов, исписанные его скрюченной рукой. Проклятья, ненависть, ныряния в самые чёрные глубины человеческой души — он испил эту чашу сполна. Теперь я стараюсь прятать коробку с этими записями как можно лучше, чтобы забыв место, подольше не находить. Этот ужасный, душераздирающий текст многому меня научил. О чём не нужно думать, работая здесь, на чём не зацикливаться, чему уделять внимание в первую очередь. Но этот гимн агонии и безысходности так глубоко засел в подсознании, что даже забыв слова, я нутром помню его уроки и не хочу снова их повторять.

Я помню, что за этой шторой. Уверен, там просто старинное серебряное зеркало. Но один раз, когда я юным археологом заблудился в огромной системе пещер, я точно видел в этой раме не металлическую поверхность, но проход. Ступив в него, я увидел того, кто позднее оказался моим предшественником на этой почётной должности. Потом, много о нём думая, я назвал коллегу Вергилий. Но проводник из него был так себе. Почерневшая от времени, сильно разложившаяся мумия еле двигалась, а увидев меня абсолютно белыми глазами, или даже не ими, остолбенела. Меня парализовал ужас. Прежде, чем я успел что-то понять или сделать, лицо ходячего трупа стало искажаться, трескаясь и разрываясь пополам. Тёмные куски кожи осыпались на пол сгнившей осенней листвой. Беззубый рот расползался на всё большую часть лица, своей чернотой пугая больше, чем любых клыки. Вся его голова ниже глаз разваливалась под действием нечеловеческого усилия, пока не обнажила тут же рухнувшую на пол нижнюю челюсть.

Эта жуткая картина потом тысячи раз проносилась у меня перед глазами, прежде чем я понял, что это была самая искренняя и радушная улыбка, на которую было способно поражённое тленом существо, бывшее когда-то человеком. Звук сухо разлетающейся о пол челюсти словно напомнил ему о том, сколько уже длится здешняя служба. За несколько мгновений, что-то прохрипев, труп рассыпался в прах, наконец обретя покой.
Когда я понял, какой силы оцепенение держало меня на месте всё это время, сердце уже остановилось. То ли не выдержало зрелища, то ли так выглядит найм на работу в исполнении заправляющих здесь сил. Обернувшись, я увидел на месте проёма зеркало, а в нём — своё абсолютно побелевшее отражение. Паралич спадал, но думать и двигаться стало невыносимо тяжело, будто всё тело налилось остывающей ртутью вместо крови и лимфы.

В то же время страх испарялся, и его место заняла спокойная уверенность. Дарованное чудом знание, что нужно делать. Цель бытия, твёрдая и ясная, как у античных героев. Такая непоколебимая, что философы всех времён вертелись в гробах от зависти. Времени мало. Я шёл сюда так долго, что страдалец Вергилий уже не справлялся с обязанностями смотрителя. Нужно было прежде всего навести порядок, совершив тем самым ритуал передачи нашего общего пути. В паре секций от входа нашёлся стеллаж с какими-то блестящими металлическими цилиндрами. Я взял один из открытых, и невыносимо долго собирал в него прах предшественника. Тогда я ещё не научился настоящей терпеливости. “Времени мало!” — думал я, не понимая, что моё время лишь начинается. Я пишу это послание уже много часов, и не считаю этот срок долгим. А тогда…

Цилиндр был небольшим, но мой уставший товарищ так иссохся, что уместился в нём полностью и любезно позволил плотно закрыть крышку. Я донёс его последнее пристанище до стеллажа, где взял. Другие цилиндры были плотно запечатаны. Некоторые ёмкости казались куда теплее остальных, но выяснять причину почему-то не хотелось. По сей день я так и не решился попытаться вскрыть хотя бы один. Впрочем, мои нынешние руки этого и не позволят. Хорошо что в тот день я был в плотной куртке и перчатках. Теперь, когда они намертво срослись с моим телом, я хотя бы не вижу его ежедневное разложение.

Судя по ощущениям, под добротной одеждой от прежнего меня осталось не так много. Кожа и плоть давно перестали болеть и вообще ощущаться. Боль теперь приходит из самых недр костей. Ужасными, пронзительными приступами. Режущими и прокалывающими каждый сустав до глубины души. Надеюсь, как и с покровами, это со временем пройдёт. На все эти процессы в природе нужно совсем мало времени, но сохраняющая меня в рабочем состоянии сила всё очень замедляет. Мучительное благословение вечно умирающей плоти, никогда не способной остановиться в своём ответственном служении великому делу, пока судьба не приведёт сюда достойную замену.

Как говорил Элений Марц:«Труды мои неостановимы ни словом ни делом. Без устали буду я нести пользу потомкам через служение, полнота которого воссияет в веках, оставаясь малозаметной, пока я вершу его» — прекрасные слова!

Каждой клеткой ощущая медленный распад, я абсолютно доволен судьбой и благодарен случаю за возможность. Воспоминания о близких у меня заботливо забрали, но думаю, прочти они эти записи, поняли бы, почему эта работа — лучшая из всех. С каждым разом возвращающаяся память о себе всё бледнее и слабее, но и это приемлемая цена за прикосновение к миру чудес и загадок. Мне повезло, пожалуй, куда больше, чем прочим. Но если будете трудиться как следует, когда-нибудь и вам тоже дадут вспомнить, кем вы были, пока не увлеклись вязкой и глубокой повседневностью.

От автора