Время жить

Когда я впервые увидела моего первенца, мою дочь, первым что я отметила было то, как сильно она отличается от моей сестры. Я помню, как мама принесла огромный розовый сверток нам в квартиру однажды поздно вечером. Тогда мне было десять с половиной лет. Из яркого кокона, украшенного атласной лентой, виднелись красные пухлые щечки. Глазки были сонно прикрытыми. От сестренки пахло чем-то теплым, и сам воздух вокруг нее будто пропитывался умиротворением и спокойствием.

На лице же моей дочери сосредоточилась гримаса жуткой боли, возможно даже глубокой обиды и гнева - так мне тогда показалось. Рот был искривлен в непонятную фигуру, натянутые губы обнажили беззубые десна. Ее крик, иногда прерываемый бульканьем и кряхтением, бил в самые уши. Глаза так сильно прищурены, что по уголкам их сложились морщинки. Впервые прижав девочку к себе полуонемевшими руками, я и сама заметила, как мои глаза заслезились, а горло сжалось.

Акушерка рядом подала мне платок, и все приговаривала какие-то слова утешения и вместе с тем поздравления. Она и остальные женщины в палате были очевидно уверены в том, что плачу я от охватившей меня внезапно радости и нежности к своему малышу. Однако, как только я об этом подумала, к моим слезам добавились глухие всхлипы. Ни люди, окружавшие нас вокруг, ни сама моя дочь наверняка и не догадывались о том, какие чувства я испытывала в этот момент.

Завернутое в мягкую пеленку тельце все было покрыто какой-то влагой, в складках на шее застыли светлые кусочки корочки. Сам младенец, в отличие от моей сестры, пах чем-то вовсе неприятным. И я, несмотря на еще недавнюю мою твердую уверенность в том, что ребенка я полюблю с самого первого взгляда, ощущала лишь легкое отвращение, глядя на это скорченное маленькое личико.

Чувствовала я еще и бесконечную жалость и стыд.

Жалость - по отношению к надрывающемуся ребенку, который, судя по его выражению лица, испытывал в данный момент всю боль этого жестокого мира. Мне без всякого преувеличения казалось, что успокоить девочку будет чем-то нереальным, так как плач ее вызван отнюдь не желанием поесть сразу после прихода в этот мир, а как минимум какой-то травмой. Возможно, неаккуратная акушерка повредила моему ребенку ручку или ножку, а возможно что и виновата я сама, и из-за моих неправильных действий во время потугов малышка испытывала невообразимую боль, отчего теперь и плачет.

Стыдно было от осознания того, что именно я, возможно, заставила пройти свою дочь через все это. И вместе с тем, сердце у меня сжималось от осознания того, что я не полюбила ее с первого взгляда. Сколько я себя помню, все вокруг всегда говорили о том, как всю боль точно рукой снимает сразу после появления ребеночка на свет. Знакомые мне матери то и дело делились своими историями о том, как они души не чаяли в своих детях, с самого первого дня их жизни.

Я же никак не могла сопоставить образ того ангелочка, придуманного мной во время ожидания родов, с этим мокрым комочком, сжавшимся у меня на руках. Осознание этого сдавливало мне грудную клетку, и я пыталась улыбаться в ответ на все звучащее воркование, раздающееся, казалось, со всех сторон вокруг меня. То были поздравления и похвала от все тех же женщин в белых халатах, снующих по тесной комнатке то туда, то сюда, приводящих родильную палату в первоначальное состояние.

Мне хотелось поскорее попасть домой, или хотя бы выйти на улицу, подальше от этой душной комнаты, да и вовсе от родильного дома как можно дальше. Главное - убраться от этих розовых стен, от больничного запаха, от решеток на окнах. Никогда не любила больниц. По ошибке я считала, что места, где рождаются дети, должны быть на вид как минимум более дружелюбными и не такими угнетающими. Но, естественно, оказалось иначе.

Весь низ будто полыхал огнем. Сама я не заметила, как ребенка уже пристроили к моей груди и показывали как правильно держать головку во время кормления.

Голова кружилась, а разум все никак не мог привыкнуть к тому, что я стала матерью.

***

На пятый день я и Ляля уже с нетерпением ожидали свободы. Ляля с соской лежала в маленькой ляльке, недавно накормленная и убаюканная, а я старательно украшала себя всяческими заколками, накладными ресницами и серебряными кольцами. Капилляры в глазах от нервов и усталости лопнули, веки слипались. И мне было очень некомфортно с ярким макияжем на лице, таком опухшем за все эти дни. Я казалась себе нелепой сонной коровой, и такое сравнение было очень кстати, учитывая набухшую грудь с то и дело сочащимся молоком.

Как же я стыдилась себя в этот момент. Ведь я надеялась встретить мужа вся цветущая, красивая, наиболее женственной чем я когда-либо была раньше. С наимилейшей дочерью на руках, у которой были бы его глаза, его нос, возможно что даже его ямочки на щеках. Но увы, Ляля не могла похвастать ничем из вышеперечисленного. Глазки - серые, нос-кнопка крошечный, да и само личико так и осталось все каким-то морщинистым, как и ножки-ручки, тесно связанные пеленкой. Все это, я надеялась, было временным. Так, во всяком случае говорили и медсестры и соседки по палате. Мол, как подрастет немного - так и разгладится, похорошеет. Станет, как и все, пухленькой маленькой девочкой с красивым милым личиком и с абсолютно гладкой, нежной кожей.

Мне, однако, с трудом верилось в это. И вина грызла меня изнутри всякий раз, как только я смела только задуматься о внешности своей дочери и о моих чувствах к ней.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я уже почти совсем закончила с прической. По ту сторону трубки Арсений спешил обрадовать меня тем, что они с Варей уже вот-вот приедут.

До выписки оставалось около получаса, и все это время я как-то тупо смотрела по сторонам, то на Лялю, то в окно, наблюдая пасмурную погоду.

Пребывание в этой тюрьме, однако, оказалось весьма недолгим. Дни прошли чересчур стремительно. Все как один. Разница только - солнце или луна за решетками.

Мне наложили швы. Ляля, по словам врачей, - сущий ангел. Здоровый и крепкий ребенок. Никаких отклонений обнаружено не было. Собственно, и сама беременность протекала достаточно гладко.

Одной медсестре и вовсе было жаль с нами расставаться. Лялечка всякий раз, как та была рядом, оказывалась в бодрствующем состоянии, и, при приближении этой толстенькой женщины кавказской национальности, внимательно смотрела на нее. Да так спокойно вглядывалась, будто мысли читала. Этим и умиляла отчего-то многих.

Со мной же, наоборот, ни минуты спокойствия. Все слезы, всхлипы, недовольные гримасы. И тяжко так было, считай, одной, в чужих стенах. У соседки по палате у самой младенец капризный оказался. Так что, несмотря на ее огромный опыт (ребенок-то отнюдь не первый уже), помогали мне очень и очень мало.

Знаний, полученных из обучающей книги “Мама и дитя”, оказалось недостаточно. И я так и не обрела полной уверенности в своих действиях. Держать на руках, укачивать, менять пеленки - все эти действия казались такими трудными. И постоянно присутствующий страх сделать что-то не так не уходил ни на миг с самого первого дня.

Время выписки все близилось. Муж уже успел настрочить небольшое СМС, что они уже на месте и ожидают нашего с Лялей торжественного выхода.

Где-то за пятнадцать минут дочке стали менять ее “домашние одежки” и кутать в розовый сверток. Малышка, хоть и проснулась, как это обычно бывало, на чужих руках вела себя относительно спокойно. Крика не подняла, чуть похлопала глазками и опять заснула.

В общем коридоре, где был вход в родильный дом, уже стояли Арсений и моя маленькая сестренка Варя.

При моем появлении оба ахнули, и Варя аж запрыгала на месте, смотря на меня во все глаза и хлопая в ладоши.

Низенькая медсестра быстро протопала по направлению к мужу и всучила ему его драгоценную дочь. Тот тотчас начал вглядываться ей в лицо, чуть ли не соприкасаясь с ее носом своим.

Я же в первую очередь присела обнимать сестру. Нити от привязанных к ее запястьям воздушных шаров тут же запуталась в моих волосах и кое-каких элементах одежды. Но это не смущало меня, ведь я была очень счастлива, что моя дорогая Варя оказалась в такой важный для меня момент рядом.

Арсений в какой-то момент оказался подле нас и тут же заявил:

– Мы тебе сейчас, моя хорошая, и цветы вручим. За все твои старания, – и чмокнул меня в губы, как только я осторожно приподнялась с корточек.

“Цветы?..” – подумала я. – “С чего вдруг цветы?”

Тем не менее, взяла их в руки, как только все еще стоящая рядом медсестра протянула мне белый букет, обернутый в пурпурную фольгу.

Арсений тихонько продолжил рассматривать Лялю и вдруг, прыснув, снова обратился ко мне:

– Уши, нос, глаза - все твое.

Я, к стыду своему, невольно обиделась на его замечание.

“По мне так, ни на кого она не похожа”, – с грустью и с некоторым сожалением вновь пронеслось в голове.

– Дайте посмотреть! Дайте посмотреть! – потянулась Варя к нам.

И Арсений пригнулся, чтобы девочка как следует рассмотрела свою племяшку. Варю явно восхитило то, что она увидела. Молча и как бы, задержав дыхание, рассматривала она мое дитя.

Я же, стараясь не заплакать, в тот момент только и могла что наблюдать за своей сестрой. Ведь на тот момент я четко осознавала то, что наша тогдашняя внезапная встреча - это всего-лишь навсего исключение. И что, возможно, я еще долго не увижу ее.

– Давайте же я вас всех уже наконец сфоткаю, – произнесла, улыбаясь, медсестра.

Арсений потихоньку вытянул из нашейной сумки небольшой фотоаппарат и протянул ей.

– Где нам лучше всего встать? – оглядывая ярко освещенное фойе спросил он.

– Так давайте выйдем-то из помещения. Там, напротив дверей, как раз и фоткаются все обычно.

Мы вместе с женщиной направились на улицу.

Был конец сентября. Погода стояла достаточно хмурая и неспокойная для того чтобы вынудить нас разодеться в легкие курточки и в осенние пальто.

Фотосессия прошла достаточно быстро, после чего наша небольшая орава погрузилась в темно-зеленый автомобиль. Арсений сел за руль, мы с сестрой и Лялей - сзади. Младенец, за неимением детского кресла-люльки (мы заблаговременно успели приобрести только сидение для деток постарше), лежал прямо у меня на коленях. Варя все продолжала любопытно и даже как-то смущенно рассматривать его.

– Как дела-то у тебя? – тихонько начала я, поудобней устроив руки, чтобы те не затекали.

– Да все нормально, – кратко ответила сестра.

– Как мама, дядя Гоша? – при сестре я всегда старалась называть отчима Гошей, чтобы лишний раз не напоминать ей о наших разладах.

– Тоже хорошо.

При этом она как-то печально уставилась на меня.

Мне не хотелось распылять слова и время на такие мелочи, как пустые разговоры. И больше все же я мечтала о том, как бы мне выудить из девочки побольше ответов на куда более насущные вопросы. Но боюсь, что мне было тогда жаль, да и сейчас по прежнему остаётся жаль заставлять сестренку думать о всем том, что навалилось на нашу семью в те годы.

Варя вдруг внезапно слегка вздрогнула и как-то потупившись, уставилась на свои туфельки и сложила руки в замок.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила я.

Девочка грустно взглянула на меня и с ещё больше грустным голосом сказала:

– Мама запретила мне разговаривать с тобой.

В этот самый момент меня как бы парализовало.

“Как?” – думала я. “Она не может. Просто не может!”

Арсений, видно было, прослушивался к нашему разговору.

Мокрыми глазами я осматривала лицо своей сестры, ища в нем хоть намек на ложь или обман.

Но, очевидно, Варе не было смысла так нещадно надо мною потешаться.

“Ладно у меня с мамой и отчимом отношения так себе. Но при чем здесь моя сестра? Что я сделала?”

К несчастью, дорога до родительского дома была недолгой, и уже спустя минут десять после нашей посадки в авто, снаружи показались знакомые дворы.

Какой-то камень почувствовала я в грудной клетке. Что-то сжалось глубоко внутри, стоило только проехать мимо этих гаражей, кустарников, да обшарпанных строений, таких похожих на все остальные вокруг, но все же чем-то теперь для меня так особо выделяющихся.

– Ой, мама…

Я посмотрела налево, в окно моей сестры, и увидела знакомую фигуру в черных велосипедках, с короткой стрижкой.

Мама была явно весьма и весьма недовольна. Знамо чем.

Как только машина остановилась, женщина тут же дернула ручку двери, схватила Варю и потянула, что та неловко заморала свои белые колготки и чуть не свалилась на асфальт.

Стоило только темно-русым кудряшкам метнуться по направлению ко мне, как дверь захлопнулась. И мама все так же за руку потащила мою сестру по направлению в подъезд.

Я, не теряя ни минуты, отстегнула ремень, положила сверток на сиденье рядом и метнулась вон из машины, прямо в сторону удаляющихся родных.

– Ты не можешь так со мной обойтись! – вскричала я, уже практически добежав до них.

Мать игнорировала, одна Варя оборачивалась ко мне, да пыталась сбавить шаг. Шарики все так же холыхались у нее над головой.

– Да остановись же ты, – и потянула маму за плечо, вынуждая повернуться ко мне.

Упрямая женщина скинула мою руку и зашагала дальше, все так же целеустремленно глядя на подъездную дверь и уже доставая ключи.

– Скажи мне, что я такого сделала? – уже стоя громко проговорила я, стараясь не терять последние крупицы самообладания.

Но дверь распахнулась, и мои надежды на хоть какой-либо ответ исчезли также, как и две фигуры в подъездной темноте.

Какое-то время я просто молча смотрела на серое здание. Мой дом детства, где я росла вместе с Варей, и где теперь мне не было места.

Нос и глаза защипало, и я пошла обратно к машине.

Арсений открыл заднюю дверцу и нагнулся над дочерью, такой же покинутой на какой-то момент своей матерью, как и я только что. Мужчина из всех сил старался успокоить плачущую малышку, при этом даже не утруждаясь поднять ее на руки.

Я молча отодвинула его в сторону и начала карабкаться на сиденье. Стыдно описывать такое, но из-за моих недавних резких движений промежность заболела так, будто туда кислотой полили. Все дело в швах, подумала я.

Ляля вся раскраснелась и орала так, будто задыхалась, как она умела делать это обычно.

Глотая слезы, я начала расстегивать пальто и пуговицы на платье, чтобы пристроить младенца к груди.

Арсений тихонько наблюдал за всем этим, даже немного сконфужевшись от вида сосущего ребенка и так бесцеремонно распахнутой груди.

– Как ты? – только и вымолвил он.

– Поехали скорее домой.

Без лишних разговоров мы отправились в нашу семейную обитель.