Время муз.

Бывает, сидишь себе дома спокойно и кофе глотаешь литрами. А что, да, бывает. Кстати, в этот раз хороший попался, надо такой брать теперь. Мотаешься только от компьютера на кухню и обратно с полной чашкой, сюжет пытаешься вымучить, а все одно – суета в голове. Сам – бездарь, и мысли у тебя такие же убогие. Сколько не напрягайся – все бесполезно. Идея или приходит в виде неотчетливого ощущения, тогда садишься, пишешь и пошло-поехало, или не приходит, и тогда вот, как сейчас, кофе, мысли убогие, себя ругаешь за тупость и жуть как выпить хочется.

А за окном стоит погода весенняя, солнышко, красота! Если захотел, то можно выйти на улицу воздухом подышать. Серегин смотрел в окно на освещенные солнцем дома и думал о том, что время уходит. И все зря, между прочим. Муки творчества, если даже это они, течение жизни не приостанавливают. Никто не продлит существование на период этих самых мук. Он почувствовал, что ему срочно надо проявить физическую активность.

«Сходить хотя бы ноги размять, - подумал он. - Сухариков Маське купить, сигарет. Кончились, вроде бы. Ох.» - Он потянулся.

Придет и сразу сядет за нетленку. Пора уже. Сколько можно скулить себе под нос. Вот только сюжет! Беда с этим чертовым сюжетом. Беда всех бездарей. То, что нас объединяет. Нет, можно, конечно, подойти к вопросу по-деловому. Как эти, как их. Ну есть некоторые замечательные известные писатели. Простая железобетонная схема, как учат на уроках литературного мастерства, обкладываешь ее словами, в конце бездарный финал и все, пиши километрами, складывай деньги в мешок. А ты что же? Кого ты из себя изобразить хочешь? Шарлотту Бронте? Пелевина?! Ай, всё!

Серегин раздраженно вылез из-за стола и пошел одеваться. В самом деле, надо стряхнуть мизантропию, это не стимул.

«Муза, это кто по мифологии? Дочь Зевса и еще какой-то бабы. Вернее, их девять было, да? Ну, пусть. - Серегин оглядывался в поисках ключей. - А, вот! И ведь ни одна не заглянула на огонек. Русофобы чертовы. Ладно».

Он засунул ключи в карман и вышел, исполненный неприязни ко всему европейскому, а за одно и американскому. Суки.

Ветерок был еще не совсем летний, но уже и явно не зимний. Солнышко все яснее намекало на свои права, ярко сверкая в небе.

Серегин заметил, что на улице стало тихо и свободно. Он оглянулся и не увидел машин на дороге. Вроде бы, день рабочий, будний, а дорога была пуста. Вдруг по пустой улице мимо Серегина протарахтел мотоцикл с коляской, удаляясь и затихая.

«Не рано ли для мотоцикла?» - подумал Серегин, имея ввиду противоречивую весну.

Сзади дзынькнул велосипедный звонок. Серегин оглянулся. На него надвигался электросамокат, управляемый низенькой старухой. На лице у нее были надеты очки-консервы с массивными боковыми кожаными щитками. Из-за встречного набегающего потока воздуха, волосы бабки трепались по сторонам. Серегин успел отскочить, запрыгнув на бордюр. Самокат пронесся совсем рядом, обдавая Серегина запахом нафталина и травяного отвара ромашки. Старуха свернула за угол, еще раз прозвенел звоночек и стало тихо.

«Ну и ну! – подумал Серегин, - Чертов Хогвордс! Бабка в очках». – Он покачал головой и пошел дальше.

Дойдя до угла дома, он отправился в сторону, куда только что повернула бабка на самокате.

«Где же эти сухарики могут продаваться? Это же корм для кошек. Значит, надо идти в зоомагазин. А где зоомагазин у нас?» - Серегин разумно и неторопливо рассуждал, шагая по тротуару.

Впереди на скамейке он увидел давешнею бабку. Старушка чинно сидела, положив руки на колени. Ее удивительные очки лежали рядом, а самокат был приторочен сбоку от бабки, на краю скамейки. Волосы у нее, несмотря на отсутствие ветра, все еще в растрепанном виде торчали в сторону, отчего вид у бабки был диковатый и удивленный.

- Не меня ишшишь, милай? – услышал Серегин старухино шамканье.

- Ты сухарик? – хамовато откликнулся Серегин, хмуро посмотрев на бабку. Он повернулся, нахмурился, но продолжал шагать.

- Чаво? – услышал Серегин. Он приостановил свой шаг. Бабка похлопала ладонью по скамейке. - Дафай, ком хир, зиц… как это… айн пар мит мир, посиди рядом со мной… Шайзе! Майне брилле фергессен! Очки еще забыла! – Горестным тоном, собирая русские и немецкие слова, сказала бабка. Она посмотрела на Серегина и прищурилась.

Серегин остановился. Какого черта?! Что это за матушка Гусыня?! Он пристально посмотрел на бабку, оглянулся через плечо, никого не увидел и присел на край скамейки.

- Ты кто, бабуля? – Он продолжал смотреть на чуднỳю старушку с растрепанными волосами, временами осторожно осматриваясь по сторонам.

Бабка не ответила. Она, сощурившись, всматривалась в листок бумаги, который держала в вытянутой руке, шевеля при этом губами. Старуха кинула взгляд на Серегина, повернула листок к нему и сказала:

- Серегин Вольдемар Николаевич. Милок, это ты?

- Я Владимир! – сказал Серегин, заглядывая в листок.

- Опять наворотили, батюшки-шайзе! – Проворчала бабка. - А я Каллиопа, значить. Сестры Глашей кличут. Ну что, пошли?

- Куда? – спросил Серегин удивленно.

- Не будь думкопф, милай. К тебе, куды ж еще! Это ж у тебя, говорят, кризис. Творческий. Вот меня и прислали… вдохновлять, значить… Шайзе!

- Хочешь сказать, ты…

- Ах ты, батюшки! – всплеснула руками бабка. – Ну музе, музе! Их бин дине перзёнлихе! Их вирде дих инспири́рен! Шайзе! Ты, милай, какой язык в школе учил?

- Немецкий. – машинально сказал Серегин, доставая из кармана куртки, сигареты.

- Двоечником, видать, был. – утвердительно сказала бабка.

- Так я не понял, ты сказала, ты моя муза, что ли? – Серегин осмотрел бабку и заулыбался. – А почему же на немецком? Ты же, вроде, из греческих?

- Из Псковских мы! Из Псковских. Уж восемьсот лет как из Псковских. Да вот призвали на службу. Рекрути́ерт фюр ден динст, значить, на старости лет. Кадровый голод там у них. А мне переться за тыщу верст, киселя хлебать.

- У кого это, у них? – Спросил слегка обалдевший Серегин.

- У батюшки маво, у Зевса Иваныча. Давно уж не беспокоил нас, растерял все компетенции. Алеманкой вот, сделали.

- Муза… - проговорил Серегин, не переставая пялиться на бабку. – Ну да. Что-то я… ничего не чувствую…

- Почуйствуешь, милай. – Бабка засобиралась. – Ну? Не на скамейке же мне приходить, ду бист унглаублих, честное слово! Посидим, чайку попьем. У тебя чай то есть в хате?

Серегину пришла мысль:

- А почему я тебя вижу? Вы же, вроде невидимыми должны быть. Музы, я хотел сказать. Я читал мифологию.

- Батюшки светы! – воскликнула бабка. – Камуфляж-то нынче дорог! Шибко много энергии потребляет, потому стоит дорого. Думаешь, только у тебя одного кризис? Вона, в америках как бензин вырос, слыхал небось? То то и оно, милай. Ты как, писать думаешь в ближайшее время? Планируешь чаво? Короткую форму или, может, что-то более масштабное?

- Разбираетесь? – задал Серегин дурацкий вопрос с дурацкой же ухмылкой.

Бабка взглянула на Серегина:

- Я же профессионалка, шафскопф. - Старуха усмехнулась. – У меня трудового стажа, как грязи на дороге. Вот, помню раньше, все больше в легенды попадала, да в поэмы. А имена какие! Гомер! Гесиод! А нынче-то что… - она критически посмотрела на Серегина и встала. Покопавшись в дорожной сумке с ремнем через плечо, она вытащила белую полотняную ленту и повязала на лоб. Спереди на ленте виднелось красное самурайское солнце, а сбоку был выписан иероглиф. Разлетевшиеся раньше волосы, были прижаты лентой. Бабка стала похожа на камикадзе или на японского шкипера.

Серегин неделикатно показал пальцем:

- Красивая ленточка.

- Подарок от Кобо Абэ. – Бабка взялась за самокат. – Ну, ты идешь?! Шайзе!

Добравшись до подъезда своего дома, Серегин помог бабке затащить тяжеленный самокат в лифт, не особенно деликатно поставил его в угол, пропустил музу вперед, и зашел в лифт сам.

- Ты, милок, с машинкой то поаккуратнее. – Сказала старушка. – Вещь казенная, в Олимпе на балансе стоит. Я ее на время командировки получила. Под роспись, нихт оне грунд!

- Ладно, ладно. – Проговорил Серегин, отдуваясь, и подумал, - Вот черт, Маське жратву забыл! Он повернулся к старушке. - Вы ко мне надолго?

- Смотря по обстоятельствам, милай. Сразу то не угадаешь. Вы, писатели, народ капризнай, значить, а заставлять вас в моих должностных обязанностях не прописано. Обречь на забвение, наслать на тебя видимость успеха – это я могу, да, зависит от того, как себя вести будешь. А ежели дерзить мне задумаешь, или какое неуважение выказать, то и покарать могу. Вплоть до потери рассудка, о как!

Серегин мрачно сверху посмотрел на своенравную бабку. Его лоб покрылся холодной испариной. Лифт, наконец, добрался до четырнадцатого этажа и открылся. Они вышли, Серегин выкатил самокат, прислонил его к стене около двери, достал ключ и отомкнул замок.

Бабка прошла в квартиру осматриваясь. Под ногами крутилась голодная Маська. Серегин пристроил чертов самокат, зашел вместе с музой в комнату, показал рукой в сторону дальнего коридора и сказал:

- Вон там ваша комната будет… на время командировки. Здесь ванная. – Он показал в другую сторону.

Бабка остановившись, внимательно и, как показалось Серегину, насмешливо смотрела на него, следя за его размашистыми движениями. Кинув сумку на кресло, она сказала:

- А ты, я гляжу, тоже не слишком сообразительный, да? Уж не забыл ли ты кто я, Вольдемар, свет, Николаевич? Почему всем напоминать надо? Я древнее мифологическое существо из греческих легенд, нам комната с ванной без надобности. Мы сотканы из света и жемчужной утренней росы, милок. Так то. – Бабка еще раз огляделась. – Ну, будем лясы точить, или делом займемся? Где тут у тебя чай, ферфлюхт!

Серегин стоял посреди комнаты с открытым ртом и слушал бабку. Маська терлась о его брюки и издавала негромкие скрипящие звуки. Он опустил взгляд на кошку. Голодная. Сейчас что-нибудь придумаем. Он посмотрел на мифическое существо:

- Ты же не торопишься? Пока чайник кипит, я кошку покормлю.

- Делай свое дело, не суетись. – Ответила бабка, рассматривая книги на полках. Она остановила взгляд на толстой книге в синей обложке с золотым теснением, учебного формата. «Легенды и мифы Древней Греции», Н.Кун. Она профессиональным движением вынула книгу из ряда, огладила ладонью и открыла.

Серегин кинув взгляд на книгу, повернулся и пошел в кухню. Быстренько соорудив Маське обед из кусочков вчерашнего рагу, налил молока в ее чашку и включил чайник. Повернувшись, он вздрогнул. Бабка стояла на пороге кухни.

- Не переживай, милок, успокойся. Мы приходим не для того, чтобы людей пугать, а вовсе даже наоборот. Присядь, посмотри, что у меня есть.

Серегин достал чашки:

- Сейчас, только чаю налью. – Он уже было взялся за чайник, но бабка, сказала:

- Не хочу я твоего чаю. – рука Серегина, взявшего чайник, замерла на полдороги. – У тебя кофе есть? Давай кофе попьем. – Серегин послушно развернулся, достал кофе, засыпал в турку и поставил на огонь. – Он присел к столу и протянул руку к бабкиным бумагам, которые она держала в руке. Но бабулька, убрав листки от руки Серегина, сказала:

- Кофе убери с плиты. Негоже огонь без пригляду оставлять в хате.

Серегин растерянно оглянулся, кофе уже подходил. Он снял турку, выключил плиту, и налил кофе бабке в чашку.

- Молока, сахару? – спросил он.

Бабка помотала головой и сделала глоток.

- Возьми вот. Сюжеты, вроде. Я тут давеча набросала тебе пару вариантов. Может чего понравится, выберешь.

Серегин, не совсем понимая, взял листки. Они были исписаны некрупным почерком, без помарок. Он достал из кармана очки, натянул на глаза и, бурча что-то себе под нос, стал просматривать.Действительно, он видел на бумаге коротко записанные различные сюжеты, требующие слов. Первый сюжет ему не понравился.

- Какая-то… - он отложил лист в сторону. На второй лист Серегин даже не стал тратить время. – Чушь! – лист полетел в ту же сторону. Третий вызвал некоторый интерес и чуть больше внимания, однако последовал за первыми двумя. Лист за листом просматривал Серегин, издавая время от времени невнятные восклицания. Лежащая на столе неопрятная стопочка из заваленных Серегиным сюжетов все росла, а Серегин, забыв обо всем, продолжал просматривать очередной лист, не давая ему шанса. – Неет, это… - лист улетел на стол. Следующий. – Погоди-ка… - Серегин взял со стола предыдущий листок. Посмотрев на него, он сказал все-таки: - Нет. – Снова кинул его к остальным неудачникам. Остановился на секунду. - Хотя… - Поднял листок и начал вчитываться внимательней. – В общем-то, идея неплоха… Да. Если… подойти к вопросу шире… Начать прямо с описания… Так. Ну-ка.. – Он встал с листком в руке и, ни на что не обращая внимания, пошел в комнату к компьютеру, открытому с утра на чистой вордовской странице. – Так. – Он начал печатать, и с каждой минутой остановок становилось все меньше, слова ложились, лицо Серегина приобретало отрешенное выражение, напряженность ушла, сеточка морщин вокруг глаз разгладилась и пропала. Они заблестели, и уже ничто не могло нарушить идиллию. Серегин уже был не Серегин, это был канал, через который сами боги высыпали слова на страницу, складывая их в правильном порядке. Иногда на его лице появлялась улыбка. Он жил развивающимся сюжетом и, все происходившее там, отражалось у него на лице. Он без остановки печатал и печатал, время шло незаметно, за окном темнело, свет в комнате то включался, то выключался за ненадобностью. В какой-то момент Серегин заметил, что не может больше печатать. Пальцы почему-то не слушались. Он пошевелил ими. Что за черт! Посмотрев на руки, он заметил, что его бабка, его муза, сидит на диване в расслабленной позе, откинувшись на мягкую спинку, на коленях у нее пристроилась Маська. Телевизор был включен. Показывали что-то очень приятное, наверное, котлету. Серегин услышал бабкин голос:

- Трое суток прошло, милай. Отдохни чуток. Отдохни.

Серегин понял, что голоден, как слон. Или тигр. И курить очень хочется. Он попробовал встать и не сумел. Все тело отозвалось болью и ломотой, требуя поступления калорий, никотина и сна минут, скажем, шестьсот.

- Трое суток? – голос был сухой и хриплый. Он потянулся и застонал. Как бы до кухни дойти? Трое суток! Чушь, не может быть. Серегин снова попробовал встать. Он оперся о стол и поднялся. Ноги дрожали, но он устоял. Постояв секунд десять, Серегин сделал первый неверный шаг, потом еще один и уже уверенней поковылял в кухню. Добредя до кухни, он приземлился на стул, дотянулся до чайника и попил прямо из носика. Нет, сперва надо поспать, веки, как свинцовые. Он вздохнул и встал. Проходя в комнате мимо бабки, спросил:

- Ты завтра будешь у меня? Мне поспать надо.

- Отдыхай, ни о чем не думай. – Бабка не отрывалась от телевизора. – Комт цайт, комт рат, как говорится. Будет день – будет пища.

- Ага. – Серегин кивнул, направляясь в спальню. – Хендэ хох, гитлер капут. До завтра. – Он подошел к кровати, рухнул не раздеваясь, и тут же уснул.

Волосатый крокодил толкал Серегина лапой в бок и что-то говорил женским голосом. Серегин, как ни старался, понять его не мог, и в конце концов рыжие пятна поглотили крокодила, но толчки не прекратились. Он вдруг осознал, что кто-то в него тыкает палкой и надо проснуться, чтобы дать настырному ублюдку по голове. Разлепив один глаз, Серегин увидел, что рядом с кроватью, на которой он лежал, стоит его бабка и тычет пальцем ему в плечо.

Увидев, что Серегин проснулся, бабка сказала:

- Кто-то в дверь звонит, милок. Сходи, отвори.

Тут Серегин услышал, что звонок входной двери трезвонит на всю квартиру. Он почмокал губами, вздохнул со стоном и начал подниматься. Звон не прекращался. «О, черт! Какого…» - Он встал, потер ладонями физиономию и пошел открывать дверь, кто бы там ни был.

А был там Лёня Векшин, редактор издательства, с которым у Серегина был договор, и по совместительству его друг.

- О! – Сказал Лёня, увидев Серегина. – Ты что, дрых?

- Какой сегодня день? – Буркнул Серегин, глядя на Лёню.

- Среда, восемнадцатое. – Лёня посмотрел на часы. – Ты знаешь сколько времени сейчас?

- Лёня, мне некогда. – Сказал Серегин, еще пребывая в полузомбическом состоянии. – Или ты по делу?

Лёня пришел по делу.

- Может, зайдем в дом? – он переминался с ноги на ногу и заглядывал Серегину за спину. – Или ты меня так и будешь на пороге держать?

- Лёня, давай не сегодня. – Просительным тоном сказал Серегин. Но Лёня Векшин, обогнув Серегина, уже протек в квартиру. Он повел носом. – У тебя кто-то есть? – Он обернулся к Серегину. – Ты женскими духами не пользуешься. – И он направился в комнату.

Серегин побежал за ним, пытаясь удержать Лёню, но тот был уже в комнате. По инерции Серегин еще пытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Наткнувшись на Лёню, стоявшего, как столб на выходе из прихожей, Серегин и сам остолбенел.

В изысканном темно-зеленом брючном комплекте тонкой шерсти, на диване сидела молодая женщина лет 30-32 с правильными чертами лица, в очках, с листками бумаги в руках и внимательно смотрела на Лёню. Нога у нее была закинута на ногу. От нее исходил удивительный тонкий аромат духов.

- Добрый день. – сказала незнакомка. Голос у нее был приятный.

- Здрассьте. – Сказал Лёня несколько обалдело. Он заулыбался и закивал головой.

Честно говоря, Серегин и сам был ошарашен. Взяв себя в руки, он сказал:

- Знакомьтесь, это Леонид Векшин, мой друг и коллега. – Он посмотрел на Лёню. – А это… - Серегин повел рукой. – Моя родственница из Пскова, э-э-э…

- Глаша.

- Глаша, да! Приехала по делу.

- Вы тоже писатель? – спросила родственница.

- Нет, что вы. – Смущенно ответил Лёня и пожал плечами. - Я работаю в издательстве. Редактором. - сказал он. – Я, собственно, ненадолго. У меня есть небольшое дело к Владимиру. Можно тебя на минутку? – Он взял Серегина за рукав и потащил в прихожую.

- Где ты ее скрывал? – зашептал Лёня выпучив глаза. – Она тебе кто? Сестра? Тетка?

- Лёня! – Строго сказал Серегин, и произнес отчетливо. – Что ты хотел?!

- А, главный ред сказала, чтобы я напомнил тебе о сроках. Ты хоть помнишь, что тебе уже к первому надо черновик к нам нести? Иначе они аванс обратно потребуют! Ты знаешь, как у нас этим.

- С чем? – спросил Серегин.

- Со сроками, с чем! На неделю просрочишь – потребуют аванс назад и договор расторгнут. И будут правы, между прочим. Любой суд на их стороне будет! – Он помолчал. – Так что, знаешь, друг разлюбезный, садись-ка ты за повесть. Я понимаю, родственница, то, сё. – он понизил тон и оглянулся. – Но про работу не забывай!

Серегин усмехнулся:

- У меня почти все готово.

Лёня широко раскрыл глаза:

- Врешь, собака!

- Ей богу.

Он недоверчиво посмотрел на Серегина, но не увидел и тени сомнения в его взгляде.

- Ну, если так… То есть, у тебя уже есть повесть?

- Есть. – Серегин улыбался.

- И ты рукопись вовремя принесешь?

- Принесу. – Во взгляде Серегина отражалась безмятежность.

- Что, так генеральше и передать?!

- Так и передай. – Он достал и кармана рубашки сигарету. – И еще скажи, у меня есть идея для сборника. Хотя нет, не говори, я ей сам позвоню. Все Лёня, мне пора работать, ты сам сказал.

Лёня сделал хитрое лицо, скосил глаза в сторону комнаты, ткнул Серегина в бок и пошел к двери.

- Машке приветы! – сказал Серегин, закрывая за Лёней дверь. Он постоял неподвижно пять секунд, выдохнул и пошел в комнату.

Вернувшись из прихожей, Серегин посмотрел на диван. На диване сидела его бабка и гладила Маську, отчего та растянулась во всю длину, подставляя под ладонь свое ласковое пузо.

- А где же Глаша? – Серегин усмехнулся и вспомнил, что он до сих пор ничего не съел после творческого прорыва. Он направился в кухню.

Не переставая гладить кошку, бабка смотрела на Серегина проницательным взглядом.

- Знаешь почему я к тебе пришла? – спросила она.

Серегин остановился.

- Из-за твоего одиночества. Уж больно ты жалок и смешон, милок. Прикрываешь свое одиночество шуточками циничными, а самому голосить от тоски хочется. Слова все знаешь, а составить их правильно не умеешь. Вот и сжалились там над тобою. – Бабка указала пальцем наверх, а затем подняла и потрясла стопкой бумаг в руке. – Я распечатала твои художества. Сейчас корректуру закончу и можно будет нести. Неплохо получилось, кстати. Тебе почитать не вредно было бы перед походом в издательство.

Серегин с грустным видом уже сидел в кресле и слушал бабку, опустив голову.

- Так что же, выходит это не я написал? Я и правда не сильно отчетливо помню, что там.

- Ну, печатал точно ты. – Бабка положила стопку листов рядом с собой на диван. – Ты пойми, милай, слова – они, как бы, от нас шли, не буду отрицать, но ведь через тебя! Через твое понимание мира, как через призму, проходило и трансформировалось все, что на бумагу затем упало. – Бабкина речь преобразилась, приобрела профессиональные оттенки, лишенные ее обычных просторечий и смешных немецких вкраплений. – И говорить, что это написал не ты – нельзя. Это, конечно, был ты, твое мастерство и опыт. Который сын ошибок трудных, ну ты понимаешь.

Серегин понимал. Бабкины слова, как живительный бальзам, облегчали его ранимую творческую душу. Он снова вспомнил, что голоден, но был один вопрос, который он не мог не задать.

- Скажи, что будет? Ты скоро меня покинешь, и я снова превращусь в бездарного кретина?

Музу этот вопрос, как ни странно, взбодрил. Бабка устроилась на диване поудобнее, глаза у нее заблестели, и она сказала:

- Вас, людей, вообще не мешало бы розгами отходить. Для остроты восприятия. – На ее лице промелькнула улыбка. – Ты знаешь, что лишение вдохновения, согласно мифам, относится к суровому наказанию за гордыню или, скажем, за неуважение? А ты пока еще ни в том, ни в другом мной замечен не был. Конечно, ты от этой опции можешь отказаться. Добровольно. Мы чайку попьем, да я пойду. Но если не откажешься, ты должен себе отдать отчет в том, что я потребую не только самоотречения в творчестве, но и безусловно, стремления к таким вещам, как гармония, мудрость, красота, понял?

- Понял. – У Серегина в животе заурчало так громко, что бабка сказала:

- Заканчиваю. Это не так просто, как ты думаешь. Вспомни, хотя бы свои три дня без сна и еды. Здоровье железное надо иметь. Вопросы есть?

Вопросы были. Серегин помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил:

- Стремление к гармонии, там, красоте, это я понял. – У Серегина был спокойный и серьезный вид. – А вот, трое суток надрываться без еды-воды, это каждый раз обязательно? Если – да, то я могу в бассейн записаться, здорово укрепляет организм.

- Ну что ты, милай! – Ответила баба Глаша. - Мы не хотим, чтобы ты здоровье гробил. Это вовсе не обязательно. Можно просто пять звезд мне на сайте поставить, и лайкнуть не забыть, я тебе адрес дам потом. Ну а если коммент положительный напишешь, у тебя у самого количество баллов возрастет. – Она помолчала. - Ты есть хотел, вроде.

Серегин перехватил бутерброд на кухне, оделся и отправился в столовую, что находилась на углу Мира и Красноармейской, буквально в ста-ста пятидесяти метрах от его дома. Он шел и думал, что все удивительные происшествия, с ним случившиеся, могут оказаться просто сном, и никакой повести нет и в помине. Он на ходу сильно ущипнул себя за зад.

- Ох ты! – вскрикнул Серегин, сморщившись, и энергично потер саднящее место. Шедшие навстречу парень с девушкой посмотрели на него удивленно. Парень что-то негромко сказал, скорее всего по поводу Серегина. Девушка захихикала, отведя глаза. Серегин не стал обращать на них внимание, а сделал вывод, что все с ним происходящее вполне может оказаться и правдой. Что из этого следует? Из этого следует много чего. Например то, что он избранный. Особенный.

С другой стороны, он же попросил. Проси, да будет тебе! Или как там. Ну, все равно. Она же здесь пока, а значит Серегин может и на шедевр замахнуться. Если не на Войну и Мир, то, как минимум, на Войну миров. А что? Если от голода не помрет. Он дошел до столовки и все-таки пообедал стандартным обедом: первое, второе и компот. Решил было зайти в рюмочную, но передумал. Дома еще оставалось треть бутылки Мартеля. Обратно идти не хотелось, погоды стояли просто чудесные. Он сел на ближайшую лавочку и закурил.

Мимо Серегина по тротуару шествовал примечательный старикан в тяжелом твидовом костюме. В руках он держал довольно увесистую на вид трость из эбенового дерева. Вишневый галстук-бабочка на слепяще белой сорочке не казался лишним в его облике. Серегина поразила его обувь на высоких для мужчины каблуках с немного загнутыми наверх носками.

- Простите. – Услышал Серегин, и поднял взгляд на интеллигентное лицо. «Примечательная, все-таки, личность. – подумал Серегин. – Для нашего-то спального района».

- Вы не встречали здесь бабушку на самокате? Небольшого роста. – Мужчина показал рукой. - На ней очки круглые, как у старинных летчиков.

Взгляд Серегина застыл. Он не донес сигарету до рта, наблюдая за элегантным стариком встревоженными глазами.

Мужчина утвердительно кивнул.

- Встречал, значит. – Он подошел к Серегину и сел на скамейку рядом с ним. – Ну и где она? – Спросил старик так, что Серегина пробрала дрожь. – Хотя, нет, не говори, я знаю. Пойдем. – Он стал подниматься.

- Минуточку! – Серегин тоже встал. – Вы кто такой? – Спросил он, боясь услышать ответ.

Мужчина, который сейчас не казался Серегину старым, протянул руку.

- Мусагет. – Сказал он. – Аполлон, если угодно. Предводитель муз. Ее начальник.

Серегин пожал руку, оказавшуюся теплой, твердой и энергичной, совсем не такую, какая должна, на взгляд Серегина, принадлежать мужчине пожилого возраста.

У Серегина была, раздражающая его самого, привычка, оглядываться, словно он постоянно скрывался от кого-то. Вот и теперь: Серегин оглянулся. Потом спросил:

- А вы что же, с инспекцией, что ли к нам? – Задал Серегин, наиболее дурацкий из пришедших в голову, вопрос.

Мусагет удивленно посмотрел на Серегина, и неспеша двинулся в сторону дома Серегина. Сам Серегин присоединился, и шел рядом, настороженно поглядывая на начальника. Со стороны могло показаться, что два человека прогуливаются и ведут неторопливую беседу, пользуясь весенним теплом. Собственно говоря, так оно и было.

- Понимаете, молодой человек, - сказал старик с объясняющими интонациями. – Вас ни коим образом это не касается. То есть, косвенным порядком - да, конечно, я понимаю, но речь сейчас о другом.

Серегин настороженно слушал, думая о том, что же может произойти. Мусагет тем временем продолжал.

- Каллиопа, несмотря на ее почтенный, по земным меркам, возраст, особа довольно своенравная. И импульсивная. Муза, сами понимаете. Дочь Зевса! – Старик поднял и опустил руки. - Своими действиями она не раз уже вносила путаницу в издревле установленный порядок. Вот и сейчас, она взялась вас одухотворять, не имея на это ни полномочий, ни указаний. Самовольно, вы можете себе такое представить?! А ведь этот порядок установил ее отец. Зевс. Верховный бог. Все обязаны его соблюдать, вы понимаете? Где бы мы были, если у нас не было бы порядка? Кем бы мы стали?

- Людьми? – Криво усмехнувшись, сказал Серегин.

- Вот именно, молодой человек! – С энтузиазмом воскликнул Мусагет. – Людьми, с маленьким, как у волосатой мартышки, мозгом, понятия не имеющими, что такое воля богов и порядок. Не обижайтесь. – Он взял Серегина за локоть.

Серегин изобразил жест, который должен был означать: да ради бога, говорите, что хотите, я не обижаюсь. Он спросил:

- Что вы собираетесь делать?

- В мои обязанности суд не входит, я не уполномочен, так сказать. Это дело Верховного бога. Я всего лишь должен вернуть ее на Олимп. – Он пожал плечами. – Мы пришли, молодой человек. У вас лифт работает?

Лифт работал. В лифте ехали молча. На Серегина накатила тоска, он представил, что жизнь снова примет серый, неосмысленный вид. Подумал, что у него самого все-таки хватит сил написать финал, хоть и механически. Основное написано, как надо, а значит и переживать причины нет. «На крайний случай верну аванс» - решил он.

Поднявшись на четырнадцатый этаж, лифт открылся. Серегин увидел свою почему-то распахнутую дверь, из которой доносилось пение муз из симфонического цикла «Ноктюрны» Клода Дебюсси. Звучало довольно драматически и, на взгляд циничного Серегина, нежно-возвышенно. Серегин обернулся. Мусагет в образе пожилого гражданина, опираясь на трость, невозмутимо шел за ним.

Зайдя в квартиру, Серегин увидел музу. О, это была классическая муза! Посреди окутавшей квартиру, мелодии, стояла юная прекрасная девушка в развевающимся длинном платье, с одухотворенным лицом молодой Глаши, воплощавшим гармонию, вдохновение и изящество. Русые прекрасные волосы эллинки колыхались в ритм мелодии.

Серегин осмотрелся в поисках источника звука и не нашел. Он отошел и сел в кресло, откуда был хороший обзор.

Глаша простерла руку со свитком, обратила горящий взор в сторону Мусагета, монотонным и слегка заунывным тоном продекларировала:

- О, Аполлон Мусагет – сын Латоны и Зевса!

Славный муз предводитель, спешащий с Олимпа!

Ты вопиял, так, моляся, не внял Аполлон сребролукий!

Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом!

«О боже!» - Серегин поежился. Откуда это? Илиада?

Глаша, она же Каллиопа, между тем, еще плотнее напирала на Аполлона, все больше распаляясь.

- Прочь удались и меня ты не гневай, да здрав возвратишься!

Здесь и теперь ты не медли и впредь не дерзай показаться!

Или тебя не избавит ни скиптр, ни венец Аполлона!

Она хмурилась и метала на Аполлона гневные взгляды.

Пожилой гражданин Мусагет стоял, опустив голову. Он двумя руками опирался на свою массивную трость. Подняв голову, он сказал:

- Калли, ну прошу тебя, хватит! Пойдем домой! Отец волнуется. Он мне строго наказал…

Музыка прервалась. В квартире установилась тишина. Эпическая девушка пропала, на диване сидела знакомая Серегину бабка с непроницаемым лицом. Руки она держала на коленях. С упорством мула она произнесла:

- Никуда я не пойду, пердун ты старый! Так ему и передай! Не захотела, дескать. Тыщщу лет от него ни слуху ни духу, а тут на тебе! Братца присылает! – Она кинула непокорный взгляд на Мусагета. – Ты-то сам где был? Небось опять с Коронидой путался, кобель! Нимфоман! Лучше бы отец сыночка нашего, Орфея, прислал.

На лице у Мусагета была покорность.

- Ты же знаешь, Калли, мне даны очень четкие указания. Отец, в общем-то, не против того, чтобы ты осталась на Земле на такой срок, на какой ты хочешь. Но есть маленький нюанс, ты же понимаешь. Половину твоих мифических способностей придется забрать, таковы правила. – Он полез в карман и вытащил измятый клочок бумаги, ручку и сделал пометку. – Ты же в Псковской губернии обретаешься, если я не ошибаюсь?

- Где бы ни обретаться, лишь бы от вас подальше. – ответила непокорная бабка.

Аполлон вздохнул, засунул бумагу и ручку обратно в карман и сказал:

- Ну, тогда я пошел. – Бабка ничего не произнесла. Он подождал секунды две, потом повернулся и неторопливым шагом вышел из квартиры.

Серегин поднялся и пошел закрывать двери за Аполлоном. Вернувшись, он увидел музу в образе молодой Глаши, показавшейся ему с Лёней Векшиным в брючной паре. Только теперь она была в джинсах, кроссовках и кожаной куртке, надетой на красную футболку. В руке она держала повесть Серегина.

Серегин, не отрывая завороженного взгляда, сел в кресло рядом с диваном и сказал:

- Привет.

- Виделись. – Ответила Глаша все еще сварливым голосом бабки и прокашлялась.

- Так что, ты теперь обратно к себе во Псков? – спросил он.

- Я подумаю. – Голос был чистый и молодой. – Где, ты говоришь, спальня? Там? – Она показала пальцем. – А то я теперь только наполовину сказочная.

- То есть, ты уже не муза? – Озадаченно спросил Серегин.

- Не переживай, Владимир Николаевич. Тебе и половины моих способностей хватит. – Она сняла очки и посмотрела на Серегина прекрасными глазами.