Время предателей. Часть 1. Крысолов

Кнут он забросил на плечо и тащил свою любимую на привязи, зарываясь все глубже в Дикую Тайгу. Дорога осталась далеко позади, змеящиеся звериные тропы уводили Крёса прочь от прошлой жизни – в страну варваров и легендарных чудовищ, в которых люди могут только верить.

Руки Ады были стянуты за спиной, на бедрах натягивалась петля, словно девушка была жертвенным ягненком. Она все норовила вырваться и рвануть наутек. Зачем и куда – она сама не ведала, ею двигал лишь страх и безумие. Оба отражались в ее глазах как две яркие звезды, попарно: то одна, то другая.

Лошадь осталась гнить на дороге еще сутки назад. Хорошая лошадь: отходила под ним три года, не зная усталости и страха. Не зная жалости к врагам. Не зная и жалости хозяина. Нарастающие страшные хрипы Крес услышал ясно, но не сбавил хода, а все понукал животное стальными звездами шпор, затравленно озираясь вокруг. В голове билась кровь, его переполнял страх услышать лающие крики за спиной.

Миг – кобыла оступилась и рухнула навстречу земле, чуть не похоронив всадников под своей взмыленной тушей. Закономерный итог.

Крес улетел в кусты, и только случай и сам Сеншес уберегли его голову. Не в силах даже выругаться, как следует, он тяжело поднялся, почувствовав бешеную скачку каждой жилкой своих многострадальных бедер. Сделал пару шагов и едва не упал – утомленная плоть позабыла, как правильно пользоваться ногами. Обернулся. Лошадь лежала на дороге и кричала. Почти как человек.

Любимую удалось найти не сразу, и несколько тягостных ударов сердца Крес боялся увидеть ее окровавленное лицо и свинцовые глаза, слепо уставившиеся в небо. Обошлось – Ада лежала в траве и с тупой озабоченностью разглядывала ползущую по ладони божью коровку. Мгновение, и несчастное насекомое уже у нее во рту.

Ничего не случилось, мой милый, я просто устала после твоих бесконечных пятнашек со смертью и прилегла отдохнуть, подкрепиться. Не ругай меня, пожалуйста, мы и так с тобой не евши второй день. Лучше оглянись вокруг. Куда ты меня привез?

Тусклое, гробовое место, где даже солнце с трудом пробивалось сквозь тяжесть лесных крон. Не спеша колыхались косматые лапы тысячелетних гигантов, да ветер летал наперегонки с птицами. Компанию составляла только туча мошкары – ее было вдоволь.

Куда? Куда ты хочешь, чтобы я пошла, дурачок?

Крес не без труда поднял девушку на ноги. Почти невредимая она застонала – завыла, ударила крохотным кулачком ему по лицу. Крес еле усадил ее на поваленное дерево и поковылял к лошади.

Никаких надежд, все было ясно уже издалека. Передняя нога сломана: белая кость выглядывает наружу сквозь рваную, окровавленную плоть. Кобыла переваливалась с боку на бок и закричала страшным голосом, от которого дух уходил в пятки. Эхо бросилось под небо протяжным, заупокойным воем. Крес, избегая взгляда отчаянно огромных глаз, налитых кровью и страхом, вытащил нож.

Боска ее звали.

…

Лесная пучина смолкла. Крес пучком травы вытер еще теплый клинок до блеска. По-хорошему Боску следовало бы оттащить подальше от дороги и прикрыть чем-нибудь от лишних глаз. По-хорошему… А положение настаивало – торопись или умрешь.

Он сомневался, что от седла будет хоть какой-то прок, но все же взвалил его на плечи вместе сумками. Ада, зажав остренький язычок между зубами, утробно урчала от упоения и рассматривала бурливший под ногами муравейник. Десяток рыженьких уже облюбовали ее ботинки и присматривалась к штанам. Крес схватил девушку за руку – еще бы чуть-чуть и она бы принялась набивать копошащимися насекомыми свои щеки!

– Ада, убери язык, – взмолился он.

Только ради тебя, дорогой.

От визга Крес сам чуть не сел на муравьиное царство. Ада перекувыркнулась через ствол и упала в траву, не переставая голосить на всю округу. Крес неловко попытался вытереться рукавом и сделал только хуже. Пальцы были мокрыми и липкими – и все еще пахли лошадью. А ведь ни о бане, ни о бадье с горячей водой не стоило даже и заикаться. Повезет, если они наткнутся на ледяной ручей.

Он ловил девушку довольно долго. Очень скоро отвращение в ее глазах сменились детским задором от предвкушения веселой игры в салочки. Ада бежала, подпрыгивая на корягах, как будто и не было жесткого седла и нескольких дней скачки. Ее игривый смех утопал в толще бескрайних лесов.

Край света. Дикая Тайга. Самое место для таких дикарей, как они.

А помнишь, как ты бегал за мной тогда, в парке? И как сладко было, когда ловил?

«Помню», – подумал он, когда повалил Аду на землю и начал вертеть ей руки ремнем. Он больше всего боялся, что дойдет до этого. В ее глазах горел животный страх, на пару с вполне человеческим отвращением и жаждой поломать себе все кости, но вырваться из лап чудовища. Крес прокусил себе губу до крови и отвернулся – не мог смотреть в эти глаза. От стыда и ненависти к самому себе.

Он умолял себя прекратить, но все продолжал затягивать ремень. Неловко упрашивал ее не кричать, не смотреть на него так, но она все равно кричала и извивалась под ним, как змея. Худенькая, горячая, живая, волосы лезли во все стороны, она дышала, стонала, запах пота и… Нет, только не сейчас! – кусал он губы и безуспешно пытался отогнать о себя образы и крики, невыносимо терзающие его. Наконец, он затянул ремень и поднял девушку на ноги. Она дернулась – пряжка схватилась еще крепче.

Ее обиженный плач разметало среди пушистого соснового неба. Кляп не заставил себя долго ждать.

Окровавленный разбойник тащит юную принцессу на Север, и никого вокруг – интересное, должно быть, зрелище для зеваки. Возможно, так и рождаются сказки.

* * *

Небо кипело нечеловеческой злобой.

Этой ночью звезд не будет – на их месте лежал тяжелый морок туч, среди которых метались черные, скрипучие крылья. Они мололи воздух в труху, накрывали верхушки деревьев тенью. Не будет и покоя – крысы искали двух сбежавших зайцев.

Крес слишком хорошо знал, на что способна одна такая тварь, прельщенная жаждой человеческой крови. Стоит только погонщику вогнать шпоры в ее мохнатые бока, и ни один, даже самый юркий зверь, не увернется от тщательно заточенных когтей и зубов. Лишь глухая чаща может стать спасением, а дальше как повезет.

Им пока везло – под кронами исполинских деревьев, которые буквально резали макушками тучи, они с Адой были практически невидимы. К вечеру они наткнулись на какую-то каменную постройку, покрытую мхом и истерзанную временем. Невзирая на холод, сырость и шорохи, в эту ночь у них была крыша над головой, и это не могло не радовать.

Взмахи перепончатых крыльев заставляли Аду трястись в немом ужасе и прятаться к Кресу под плащ. Крес был рад, что для Ады есть нечто более пугающее, чем ее спутник. Она даже не попыталась в очередной раз укусить его – только тихо всхлипывала, долго бормотала что-то себе под нос, пока не забывалась беспокойным сном.

Теперь можно было ослабить ремень хотя бы ненадолго. «Это сделал ты!» – вопили толстые красные отметины на ее руках, когда он растирал их. Знаю, знаю…

Хоть осень и выдалась непривычно теплой, в Тайге это не имело никакого значения – природа здесь жила по своим законам. Утром он переоденет Аду потеплее, а если того, что он захватил с собой, не хватит – так и быть, придется подморозить зад. Не привыкать.

Завтра. Когда наступит это завтра. И если Жажда не прикончит его раньше рассвета.

Та обильная порция Нектара, которой он налакался уже Сеншес знает когда, почти покинула его тело. А новых не предвидится. Он надеялся – больше никогда.

Теперь оставалось одно – не закричать от боли, ведь Жажда уже близко. Он закусил рукав, отполз подальше от Ады, чтобы ненароком не разбудить ее, свернулся калачиком в самом темном углу сырого и холодного каменного мешка и начал скрести пальцами камень, изо всех сил стараясь не стонать слишком громко. Узник не мог предугадать, когда за ними придут.

Если он переживет эту ночь, то следующая обещала быть легче. Возможно, через пару дней он даже сможет немного поспать без кошмаров. Он взмолился Сеншесу и его неистовым женам, чтобы любимая не проснулась среди ночи.

Пока Жажда точила об него свои зубы, он мечтал лишь обнять свою бедную Аду, девушку из переулка Зеленых ламп, так и не ставшую его женой. А потом хоть ненадолго опустить воспаленные веки, отдаться скоротечному сну.

…

Но хаотичный топот подкованных сапог не дал ему ни шанса – он знал, что он будет следующим, и от этого его сердце переполнялось ужасом. Оно до последнего надеялось, что скрип дверей, дикие крики и грохот – все равно затихнут вслед громыхающим запорам. Но нет, шаги неумолимо приближались, запоры стучали все ближе, а борьба и ругань становилась все громче.

Появление тюремщиков всегда походило на жестокое испытание на стойкость духа и крепость плоти. Иной раз не успевал Узник продрать глаза ото сна, как его уже тащили навстречу белому пламени.

На этот раз ему повезло очнуться до того, как дверь хлопнет о стену, и хотя бы попытаться приготовиться к тому, к чему нельзя быть готовым вовсе.

Некоторое время Узник от страха не смог вздохнуть, слабеющее сердце дрожало в его ушах, нервы трещали и рвались, словно снасти на борту умирающего в бурю судна. Он поднялся на подкашивающихся ногах, не выдержал и сел на соломенный лежак, единственный предмет внутри толстых шершавых стен его камеры. Узник лег и попытался забыться, лишь бы эти пугающие звуки оставили его в покое. Но с каждым новым шагом подкованного сапога, тщедушное тело сотрясала новая волна панической лихорадки. Мысли скакали все неистовей – из прошлого в будущее и обратно, рассудок отказывался признавать, что настал его черед. Узник изо всех сил старался отогнать реальность прочь, но она напирала с удвоенной силой.

Он отполз подальше от двери, растворенной во мраке, прижался щекой к холодному камню. Через расцарапанный булыжник он различал отдельные слова – мольбу, обещания и признания, в которых уже не было никакого смысла.

От грохота металла о камень трещал череп.

Тут бормотание оборвалось, что-то твердое ударилось об пол, и с каждым ударом сердца этот грязный звук нарастал. Сильнее и сильнее, а вслед ему выплескивались глухие, полузадушенные вскрики:

– Я не могу!.. Не могу…

Звон ключей, скрип замка, ржавые петли воют, как раненые. Громкая брань и звуки борьбы.

– Всю башку себе раскроил, мусор, – плевок на пол. – Говорил я, надо было связать.

– Нечего делать. Этот сегодня бесполезен.

Дверь захлопнулась, оставив заключенного во мраке – нетронутым, а шаги загремели снова, пока не затихли прямо перед дверью Узника.

Ор открываемой двери заполнил камеру. От него не спастись, окончательно не сойдя с ума. Можно только сжать руками голову и постараться исчезнуть. Ничего не видеть и не слышать. На пол брызнул бледный свет, истерзанные стены затрепетали под властью этих людей. Узник поднял глаза на черные силуэты, но быстро спрятал лицо в ладонях – его ослепило белое пламя.

– Сам выйдешь? – пробасил один из них, просовывая в каменный мешок бычью голову. – Или тебя…

Узник не дал ему закончить. Тело завопило от резкого движения, когда ноги оттолкнулись от стены и Узник окунулся в белое пламя с головой. Его встретил не жар от обжигающих языков пламени, а чья-то челюсть, твердая как камень. Он бил наугад, ослепшие глаза только мешали ему.

К тому моменту, когда Узника повалили и начали топтать, он все же смог почувствовать запах чужой крови.

– Остановитесь! Достаточно!

Щедрый плевок в лицо немного остудил жар белого пламени. Узник лягнул наугад, но только впустую потратил силы. Он хотел, чтобы его били еще. Чтобы убили совсем. Это было лучше того, что ждет его дальше.

– Не кривляйся ты, и все было бы куда проще. Отвечай на вопросы как надо, и не пришлось бы тебя бить. Больше шансов пожить подольше.

Узник только смачно харкнул на это. Но плевок впустую ударился о стену.

– Моему совету ты все равно не последуешь… Но все же – береги влагу. Она тебе еще пригодится. Ты же еще хочешь жить? Или может быть, тебе интересно, что стало с твоими друзьями? Не будешь дрыгаться – увидишь. Но не гарантирую, что тебе понравится.

Узник заморгал, но вновь зажмурился – белое пламеня было чересчур ярким. Попытался в отместку ухмыльнуться, но только разорвал распухшую губу. Это не осталось без внимания.

– Глядите, еще лыбится! Хочешь еще денек посидеть в вонючей камере, замаливая грехи?

– Заткнись уже. Делай дело.

Голос был негромким, но ему хотелось подчиняться.

Лапищи подхватили Узника, упирающегося и стонущего от боли, скрутили руки и ноги веревками и, словно старый прогнивший мешок, бросили в бочку. Белое пламя затихло только тогда, когда сверху забили крышку, но жар никуда не ушел – стал только сильнее.

– Вывози, – раздалось над его головой.

Мир бросился в сторону и началось самое страшное. Узника начало метать из стороны в сторону, осыпая ударами со всех сторон. Он мог только жмуриться до слез и дышать маленькими порциями – воздух терзал избитые ребра.

– Не можешь терпеть? – захохотали снаружи. – Постарайся сдохнуть прямо сейчас, пока мы не дошли. Потом поздно будет.

С каждым подскоком бочки его мутило все больше – пусть в животе давно не водилось ни росинки.

Тут бочка ударилась и застыла на месте. Когда крышка исчезла, Узник смог выползти наружу, проблеваться чем-то жидким. Пока он продавливал в себя воздух и драл горло, на столе зазвенело, забряцало. Ремни затянулись, не дав Узнику окоченеть от холода на ледяном полу.

Комната была небольшой, полутемной норой, освещенной одинокой свечкой на столе. Скрип петель и звук удаляющихся шагов забрали белое пламя. Осталась лишь тишина и бешеный стук сердца.

Из полумрака выплыло лицо, которое было бы впору только мертвецу, настолько безжизненным и холодным выглядела эта бледная кожа, начищенная до блеска. Глубоко запавшие глаза – две ярких щелочки, заполненные серебристым свечением.