Время счастливых мух

Первого сентября воздух в лицее №3 пах мелом, отчаянием и сладковатым ароматом яблок из столовой. Я стояла, прислонившись лопаткой к холодному кафелю коридора, и пыталась раствориться в стене. Цель – стать фоновой текстурой, невидимым наблюдателем. Оптимальная позиция для первого урока биологии в новом, одиннадцатом «А», который вот-вот должен был хлынуть в дверь кабинета 314.

План был прост: занять последнюю парту у окна, открыть учебник и больше не отрываться от него до звонка. План начал рушиться в тот самый момент, когда я увидела Его.

Он влетел в кабинет не один, а с вихрем смеха, толчков и грохота падающего ранца. Высокий, нескладный, с торчащими в разные стороны темными волосами, которые, казалось, жили собственной, очень активной жизнью. Его звали Леша. Алексей Николаевич для учителей. Просто Леха для всего остального человечества, которое он, судя по всему, воспринимал как продолжение себя. Он шлепнул учебник по биологии на первую парту с таким видом, будто это был не учебник, а трофей, и оглядел аудиторию. Его взгляд, ярко-голубой и абсолютно бесцеремонный, скользнул по лицам, задержался на плакате со строением амебы, и он громко фыркнул:

– Ну что, коллеги, готовы погрузиться в тайны деления клеток? Лично я вот уже чувствую митоз в кончиках пальцев.

Кто-то сзади хихикнул. Я закатила глаза, мысленно отметив его в категорию «шумный и невыносимый». Категория была обширной и хорошо структурированной. Я, Майя, предпочитала тишину, порядок и полную предсказуемость. Моя жизнь была расписана, как конспект по физике: школа, библиотека, дом. Никаких сюрпризов. И уж точно никаких громких мальчиков с хаотичными волосами и приступами публичной веселости.

Судьба, как водится, рассмеялась мне в лицо. На втором уроке физики, когда старый Лев Борисович, ворча, искал провод для опыта, Леша плюхнулся на свободное место рядом со мной. Пахнуло свежим ветром, каким-то дешевым гелем для душа и… чернилами. Он сунул руку в ранец, вытащил смятый листок и шариковую ручку, которая намертво не писала.

– Эй, – толкнул он меня локтем. – Дай свою. А то у меня тут творческий кризис намечается.

Я молча протянула ему запасную, не отрывая глаз от учебника. Он что-то быстро застрочил, потом скомкал листок и запустил им в соседа. Лев Борисович обернулся.

– Морозов! В коридор!

Леша с театральным вздохом поднялся и поплелся к выходу. Проходя мимо, он снова задел меня локтем. На парту упал тот самый скомканный листок. Я машинально развернула его. Вместо шпаргалки или глупой записки там был набросок. Карикатурный, но удивительно живой портрет Льва Борисовича в образе древнего алхимика, с колбой, из которой вырывался дым в виде формулы E=mc². И подпись: «Лекция о темной энергии. Начало в 10:35».

Я быстро скомкала бумажку, чувствуя, как по щекам разливается предательское тепло. Глупость. Абсолютная, несусветная глупость.

Но эта глупость начала преследовать меня. Леха оказывался рядом на химии, когда мы составляли уравнения, и его способность превратить самую скучную реакцию в историю про вражду дворов («И вот ион натрия, такой наивный, идет на свидание с хлором, а тот ему – раз, и электрон ворует! Подлость!») вынуждала прятать улыбку. Он материализовался в столовой, когда я в одиночестве ковыряла вилкой макароны, и, сев напротив, начинал громко рассуждать о том, что компот из сухофруктов – это на самом деле реинкарнация лета, и каждый изюминка – это засушенная июльская муха. От этой мысли у меня пропадал аппетит, но смех прорывался сквозь зубы.

Я злилась. Злилась на его бесцеремонность, на его шум, на то, как легко он врывался в мой выстроенный, стерильный мир и переворачивал в нем все с ног на голову. Я строила баррикады из молчания и надменных взглядов. Они разбивались о его упрямую, искреннюю глупость. Однажды, после особенно тяжелой контрольной по математике, когда я сидела на подоконнике в пустом классе и тупо смотрела в окно, пытаясь загнать обратно навернувшиеся слезы унижения (я ошиблась в простейшем вычислении), он вошел, не стуча.

Не сказал ни слова. Просто сел рядом, вытащил из кармана пакетик семечек и поставил между нами. Мы щелкали их минут десять, глядя на школьный двор, где дождь выгонял с футбольного поля первоклашек. Потом он сказал:
– Знаешь, почему математика такая грустная? Потому что в ней слишком много правил и нет ни одного исключения. В жизни лучше.
И ушел, оставив на подоконнике маленькую горку шелухи.

Я не хотела этого. Не хотела замечать, как его смех отзывается теплом где-то под ребрами. Не хотела запоминать, что он всегда носит разные, непарные носки («чтобы не скучали»). Не хотела ловить себя на том, что ищу в коридоре его высокую, сутулящуюся фигуру. Но получалось плохо.

Апогеем этой тихой катастрофы стал проект по биологии. Нас, по злой иронии, назначили в одну пару. Тема: «Наблюдение за поведением дрозофил в различных условиях». Мухи. Счастливые мухи, как тут же окрестил их Леха.

Мы должны были встречаться после школы в кабинете биологии. Первые две встречи были катастрофой. Я приходила с четким планом, распечатанными методичками, стерильными пробирками. Он являлся с опозданием в полчаса, с банкой какого-то подозрительного варенья («Для создания среды!») и с идеей записать мухам саундтрек из тяжелого рока, чтобы посмотреть, как они будут «мочить» друг друга под него.

– Это ненаучно! – шипела я, в то время как он пытался накормить дрозофил вареньем с помощью зубочистки.
– А что научно? – парировал он, размазывая липкую массу по столу. – Скучные графики, которые никто не прочтет? Давай хотя бы попробуем узнать, любят ли они Бетховена.

В итоге мы сидели в пустом лицее допоздна. Я, скрепя сердце, вела протокол. Он ставил мухам разную музыку через телефон, комментируя их предполагаемые эмоции. Кабинет наполнялся странной смесью запахов: формалина, забродившего варенья, его геля для душа и чего-то нового – напряжения, которое висело между нами густым, сладким и невыносимым туманом.

В один из таких вечеров, когда за окном уже давно стемнело, а наши мушки, уставшие от классики и рока, мирно спали в своих пробирках, мы закончили. Тишина повисла плотная, неловкая. Он собирал свои разбросанные по столу фломастеры и бумажки. Я вытирала спиртом пятно от варенья.

– Майя, – сказал он вдруг, не глядя на меня. – А тебе никогда не хочется… вырваться?
– Куда? – буркнула я, слишком сосредоточенно водя тряпкой по столу.
– Не знаю. Просто вырваться. Из этих… – он махнул рукой, указывая на стены, заваленные скелетами и таблицами. – Из правил. Из того, что от тебя ждут. Сделать что-нибудь безумное. Прямо сейчас.

Сердце забилось с такой силой, что я испугалась, будто он это слышит. Что-то внутри, какая-то часть меня, которую я тщательно запирала, отозвалась на его слова диким, иррациональным согласием.
– Ты сошел с ума, – выдавила я. – Уже поздно.
– Именно поэтому, – он поднял на меня взгляд. Его голубые глаза в свете неоновой лампы казались почти прозрачными. – Пойдем со мной.

И я пошла. Не спросив куда. Бросив недоделанный протокол на столе. Это было самое нерациональное, самое глупое и самое пугающее решение в моей жизни. Мы выскользнули из лицея через запасной выход, который он, как выяснилось, давно подпилил «на всякий случай». Ночной воздух был холодным и острым. Город, такой привычный и днем казавшийся серым, преобразился. Фонари отбрасывали длинные тени, витрины магазинов глухо поблескивали, и было слышно, как где-то далеко шумит трамвай.

Мы шли молча. Он вел меня куда-то своим быстрым, размашистым шагом. Я едва поспевала, но не просила остановиться. Адреналин бил в виски, смешиваясь с восторгом и ужасом. Мы оказались у старого, заброшенного фонтанчика в почти забытом сквере. Вода в нем не работала уже лет десять, чаша была завалена осенней листвой и пустыми банками.

– Залезем? – предложил он, как о чем-то само собой разумеющемся.
– Ты… ты серьезно?
– Абсолютно.

И мы залезли. Я в своей школьной юбке и туфлях, он в мятой рубашке. Сидели на холодном, облупившемся камне, среди мусора и запаха сырости, и смотрели на проплывающие над нами редкие облака. И тут он начал говорить. Не шутить, не нести околесицу, а говорить. О том, что боится будущего. Что ненавидит, когда на него возлагают надежды. Что его дом – это тихий ужас молчаливых обид и невысказанных претензий. Что единственное место, где он чувствует себя живым – это вот здесь, сейчас, делая что-то не по плану. И что мухи в банке, возможно, счастливее нас, потому что им не нужно выбирать.

Я слушала, и стены вокруг моего сердца дали трещину, а затем рухнули с оглушительным грохотом. Я рассказала ему. О своем страхе не соответствовать. О тирании пятерок. О том, что я чувствую себя роботом, запрограммированным на успех, и что иногда ночью мне кажется, будто я забыла, как дышать самостоятельно. Мы говорили, пока пальцы не задеревенели от холода, а на востоке не начал разливаться бледный, водянистый свет.

Обратно в лицей мы не пошли. Разошлись по домам на первой остановке автобуса. Он молча взял мою руку, крепко сжал на секунду и отпустил. Ни слова. Я дошла до дома, как во сне. Разделась, легла в кровать и смотрела в потолок, чувствуя, как мир, который я знала, разлетелся на миллиард осколков, и из них складывается что-то новое, хрупкое и невероятно красивое.

Все изменилось после той ночи. Мы не стали парой в классическом понимании. Не было признаний, поцелуев у locker’ов, прогулок за руку на виду у всех. Наши отношения существовали в параллельной реальности. В украденных минутах на переменах, когда мы молча пили чай в самом дальнем углу столовой, и этого было достаточно. В переписке ночами, где мы сбрасывали маски уставших клоуна и отличницы и были просто двумя испуганными, смешными, живыми людьми. В наших совместных проектах, которые теперь из скучной обязанности превратились в поле для экспериментов – и научных, и жизненных.

Он научил меня видеть магию в хаосе. Я показала ему, что даже в строгих рамках можно найти свободу. Мы были полярностями, которые притягивались, создавая ток. Ток, который освещал изнутри все вокруг. Уроки стали интереснее, коридоры – шире, а будущее, такое пугающее, теперь казалось не туннелем с одним выходом, а лугом с миллионом тропинок.

Но школа – это закрытая экосистема. И в ней, как и в нашей банке с дрозофилами, за всем наблюдают. Шепотки начались тихо, как осенний дождь. «Слышала, Морозов и наша ботаница…», «Представляешь, он же ее сейчас на дно потянет…», «Чего она в нем нашла, он же полный ноль…». Наши миры, такие разные, начали сталкиваться и на публике. Его друзья, шумная ватага беззаботных хулиганов, не понимали, что он делает со «скучной зубрилой». Мои подруги, целеустремленные и серьезные, качали головами, предрекая мне провал на экзаменах.

Самым тяжелым был разговор с классной руководительницей, Лидией Петровной. Она вызвала меня «для беседы» после того, как я получила первую в жизни четверку по химии (мы с Лехой всю ночь перед этим срочно доделывали мультфильм про молекулы для проекта, который он придумал вместо скучного доклада).

– Майя, ты же умная девочка, – сказала она, глядя на меня поверх очков. – Тебе нужно думать о будущем. Олимпиады, ЕГЭ… Некоторые компании, – она многозначительно сделала паузу, – могут оказаться токсичными. Отвлекать. Мешать лететь к своей цели.

Я молчала, сжимая руки под столом. Раньше ее слова были бы для меня законом. Сейчас они казались плоскими и безжизненными, как страницы старого учебника. Моя цель изменилась. Она больше не была точкой на карте под названием «успех». Она стала процессом. Путешествием. И он был моим попутчиком.

Кульминация наступила незадолго до Нового года. В лицее объявили конкурс на лучший научно-популярный проект. Мы с Лехой, конечно, решили участвовать. Наш проект назывался «Время счастливых мух: восприятие временных интервалов у дрозофил в условиях стресса и эйфории». Звучало солидно, но на деле это было безумное, гениальное сочетание строгой науки и нашего с ним безумия. Мы соорудили лабиринт, ставили мухам музыку (от Моцарта до его любимого панк-рока), капали аромамаслами и с помощью камеры фиксировали скорость их передвижения. Леха придумывал безумные гипотезы, я их проверяла и систематизировала. Мы спорили до хрипоты, смеялись до слез, и иногда, в тишине лаборатории, наши пальцы случайно соприкасались на клавиатуре ноутбука, и время останавливалось.

Наш проект выиграл. Не просто выиграл, а произвел фурор. Ученый жюри, суровый профессор из университета, сказал, что это «свежий, нестандартный взгляд, сочетающий академичность с творческим безумием, которого так не хватает современной науке». Мы стояли на сцене актового зала, держа один диплом на двоих. Софиты слепили глаза. Лидия Петровна в первом ряду пыталась изобразить одобрительную улыбку. Его друзья улюлюкали с галерки. Мои подруги сдержанно хлопали.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни triumph, ни даже радости. Там была тихая, бездонная нежность. И гордость. Не за проект. За нас.
– Ну что, ученый совет, – прошептал он так, чтобы слышала только я. – Победили.

После этого что-то сломалось в сопротивлении мира. Нас оставили в покое. Может, смирились. Может, просто переключились на другие драмы. А мы… мы просто были. Зима сменилась весной. Снег растаял, обнажив прошлогоднюю траву и наш старый фонтан. Мы часто приходили туда. Теперь это было наше место.

Однажды, в мае, когда воздух уже пах сиренью и свобода выпускных экзаменов витала, как наэлектризованная гроза, мы сидели там снова. Предстояло выбирать вузы. Расставлять точки над i. Страшно было до тошноты.

– Я подаю в медицинский, – сказала я, не глядя на него. Решение далось тяжело. Это был не просто вуз. Это был выбор пути. Того самого «правильного» пути, от которого я, казалось, сбежала.
– А я – в педагогический, на художественно-графический, – ответил он. Я удивленно повернулась. Он смотрел на чашу фонтана, где уже зеленела первая трава.
– Что?
– Хочу учить детей. Не впихивать в них даты и формулы, а… показывать им, как видеть мир. Через рисунок, через игру. Чтобы они не боялись. Как ты меня научила не бояться правил.

У меня перехватило дыхание. В его словах не было ни капли иронии.
– Мы… мы будем в разных городах, – прошептала я, и голос дрогнул.
Он взял мою руку. Его пальцы были теплыми и твердыми.
– Майя, – сказал он очень серьезно. – Мы с тобой провели целый научный труд, доказывая, что даже для мух время субъективно. Что в хорошей компании оно летит, а в плохой – тянется. – Он повернулся ко мне, и в его глазах отразилось майское небо, такое же бесконечное и непредсказуемое, как он сам. – Мы с тобой найдем способ растягивать хорошие моменты. До бесконечности. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что хочу узнавать это вместе с тобой.

И он поцеловал меня. Впервые. Не в порыве страсти или отчаяния, а медленно, бережно, как ставят точку в самом важном предложении. В этом поцелуе был вкус школьного чая, пыли от мела, сладости варенья из нашего эксперимента и чего-то нового, незнакомого, бесконечно волнующего. Вкус будущего, которое мы должны были написать сами. Без правил. Без учебников.

Когда мы шли обратно, держась за руки, мимо нас пробежала стайка семиклассников, крича и смеясь. Леха ухмыльнулся.
– Смотри, счастливые мухи. У них все еще впереди.
– У нас тоже, – сказала я. И поверила в это.

А в кармане у меня лежал старый, затертый листок с карикатурой на Льва Борисовича. Напоминание о том, с чего все началось. С глупости. С хаоса. С бесцеремонного вторжения в мой упорядоченный мир. Лучшего вторжения в моей жизни.