Время сломанных мечей

…Истинно говорю вам: будет страшная война. И начнется она из-за великой любви и будет идти до тех пор, пока ненавидимое дитя не убьет своего отца и мать свою. И все будут почитать его, как бога.

Высоко в небо поднимался едкий дым от пожарищ, хотя пламя уже угасало, оставляя после себя горы пепла, обгоревшего металла и костей. Невыносимо пахло кровью, древесиной и кожей; Ана досадливо поморщилась — и тут же вернула маску безразличия: еще не хватало, чтобы солдаты заподозрили своего генерала в слабости.

Антида Морри никогда и никому не покажет своих чувств. Звание генерала, к которому она так долго и упорно шла, обязывало ее подавать пример подчиненным.

Генерал медленно вышагивала по тому, что еще ночью было деревней; теперь же, в неясном предутреннем свете взору солдат предстало покрытое толстым слоем пепла поле, без единого намека на то, что когда-то тут кипела жизнь.

Ана споткнулась, выругавшись: в полутьме она не заметила что-то округлое, мягкое, под своей ногой. Скрипнула кожа — женщина присела, равнодушно глядя на отрубленную голову, покрытую запекшейся кровью и грязью. Обгоревшая, голова больше походила на кусок глины, нельзя было даже понять, кому она принадлежала.

— Генерал? — чьи-то ноги загородили свет. Ана разочарованно поднялась: по странной причине голова заворожила ее, и голос помощника показался досадной помехой. — Мы всех собрали, генерал. Ждем ваших приказов.

Ана кивнула: пора было закончить с тем, зачем они сюда пришли. Люди устали от бесконечной погони — но теперь все закончится. Тем, кто сейчас был с ней — а это почти полсотни лучших солдат, какими только могла похвастаться армия Эдоса — были обещаны золотые горы, сытая, мирная жизнь и полная безнаказанность в том случае, если небольшая личная просьба генерала Морри будет выполнена.

Солдат повел ее, мимо кострищ, взмыленных коней и уставших солдат, туда, где огонь чудом не тронул березовую рощицу. Там, под охраной нескольких солдат, стояли немногие выжившие этой безымянной деревеньки — в основном, как и во всем Эдосе, женщины и старухи. Даже детей не было.

Антида остановилась, брезгливо окинув взглядом немытые лица с дорожками слез, грязное рванье, заменявшее людям одежду, впалые щеки и острые колени. Глаза селян смотрели на генерала со страхом и ненавистью. Ана представила себя, в лучших доспехах, чистую даже после стольких дней пути в седле, и настроение немедленно улучшилось.

«Нужно было не смывать кровь. Деревенщины бы тут же попадали ниц», — подумалось ей.

И тут же одернула себя: она здесь не для того, чтобы производить впечатление. Пора заняться делом.

— Кто главный? — холодно спросила она, глядя поверх их голов. Общение с подобными людьми всегда раздражало ее.

Люди стояли молча, угрюмо.

Антида лениво шевельнула рукой одному из солдат; тот выхватил из толпы женщину, пинком заставил ее встать на колени, намотав волосы на кулак. В его руке блеснула сталь; женщина не успела даже вскрикнуть, как из ее горла яркой струей полилась кровь. Через миг она была уже мертва.

Ана немного полюбовалась ярким всполохом алой крови на серой пыльной траве. Затем, не замечая испуганных и злых стонов пленников произнесла, не повышая голоса:

— Еще раз. Кто из вас главный? С кем мне говорить?

Толпа испуганно притихла; наконец, видимо, поняв, что генерал так просто не отстанет, от нее отделился, пожалуй, единственный мужчина — старик, с протезом вместо ноги и повязкой на глазу. Он был лыс, беззуб, и одет едва ли не хуже, чем все остальные; единственной отличительной чертой была грязная, засаленная тряпка, болтающаяся на худой шее, со знаменитой на весь Эдос вышивкой — корявое, явно сделанное неумелой рукой, изображение солнца с орлом на его фоне.

Символ власти. Ана едва подавила смешок.

— Как звать?

— Крис Терн. Голова этой деревни.

— Меня ты знаешь. — Ана щелкнула пальцами и не глядя опустилась в тут же принесенный для нее походный стул. — Итак, господин Терн, до меня дошли слухи, что ты в своей деревне прячешь государственных преступников.

Старик вздрогнул — и внимательно уставился на генерала единственным глазом:

— Что вы, госпожа. Как можно идти против вас.

Женщине послышалась скрытая издевка; она с трудом подавила в себе гнев.

«Узнаю, что нужно — прибью суку».

— Я тоже так думаю, — она оперлась локтями в колени, положив голову на сжатые кулаки, с холодным интересом глядя на старика. — Ты же любишь своих людей. Не стал бы рисковать их жизнями, верно?

— Верно, госпожа.

— Перестань. — Ана выдавила из себя улыбку. — Какая я тебе госпожа? Я твой защитник перед лицом миларских головорезов, простой солдат, ведущий страну к миру и процветанию. Но мы о другом. Мой человек сказал, что ты пустил в деревню двух крыс, паразитов, мешающих нашему государству на пути к величию. — Она резко выпрямилась, сложив руки на груди: — ты хочешь сказать, мой человек врет?

Терн вздрогнул. Его односельчане затаили дыхание, втайне надеясь, что им удастся избежать участи людей, чьи кости сейчас догорали на поле. Надеясь, что их голова, их староста, сможет спасти их...

— Не могу знать, гос.… леди Антида. — он замялся, чувствуя себя неуютно под ее взглядом. — Может, он не так понял?

— Хм-хм. — Ана сделала вид, что задумалась. — А проверим. Приведите девчонку! — крикнула она, не оборачиваясь.

Крестьяне испуганно притихли; Ана молча, с улыбкой, смотрела на них. Усталость навалилась на женщину, сдавила голову, отдаваясь тяжелой болью в висках, и ей стоило титанических усилий, чтобы не показать эту свою слабость другим.

Усталость была такой силы, что она практически не чувствовала радости от достижения многолетней цели, которая была единственным, наполняющим ее жизнь, тем, что заставляло ее прорываться — от простого солдата в генералы, в советники короля, единственное, что заставляло ее улыбаться людям, принимать вид той, кому они верят и за кого молятся...

За спиной послышались шаги, и Ана с удовольствием наблюдала, как вытягивается и бледнеет лицо головы деревни, как крестьяне испуганно перешептываются, глядя на такую же худенькую и грязную, как они сами, женщину, почти девочку, связанную по рукам и ногам. Солдат толкнул ее, и она, не выдержав, упала прямо в пыль перед Терном.

— Маруша... — хрипло произнес старик, не сдерживая слезы — однако шевельнуться, чтобы помочь ей встать, все-таки не решался, под тяжелым взором генерала. — Зачем?

— Прости, отец! — рыдала женщина, повалившись перед ним на колени. — Я.… я думала, госпожа поможет нам...

— Заткнись! — прорычала Ана, теряя терпение. — Вот, старик, какая произошла история: эта леди была поймана на попрошайничестве на тракте. А когда доблестные воины Эдоса поймали ее и вынесли приговор, умоляла простить ее за весьма ценную весть. Ты хочешь сказать, что она врет?

Старик плакал, глядя на избитую, покалеченную дочь. Его слезам вторила и горстка его односельчан — но никто не рискнул подойти к Маруше, опасаясь гнева генерала. И правильно боялись.

— Отвечай! — рыкнула Ана. — Твоя дочь лжет? Или, может, ты лжешь? Сколько еще людей мне нужно убить, чтобы ты заговорил?

— Дядя Крис, пожалуйста! — не выдержал кто-то из толпы, и вот уже все они загомонили:

— Скажи ей!

— Признайся!

— Не губи!

Звуки плача, стоны, всхлипы людей вонзились в мозг Аны, вызвав очередной приступ головной боли.

— Молчать! — рявкнула она, вскакивая. — Мне это надоело, старик. Или ты сознаешься, где их прячешь, или я отрезаю по пальцу твоей дочери. Потом голову. Потом примусь за твоих людей, до тех пор, пока ты не останешься один. А из тебя я сделаю обрубок — будешь ползать на животе, без рук, ног и языка. И подохнешь, как животное. Ну?

— Она не лжет...

— Громче!

— Мару... Маруша правду говорила, генерал. Они... Они были у нас.

— Где ты их прячешь?

— Они были в моем доме. — Старик рыдал, рухнув на колени, прижав к себе тихонько постанывающую дочь. — я прятал их в подвале, вы, наверное, сожгли их вместе с деревней!

— Вот как, значит. — Голова резко, как и всегда, перестала болеть, и женщина моментально успокоилась. — Сожгли, говоришь? Ну, раз так, значит, надо вас отпускать?

— Помилуйте, госпожа...

Ана не дослушала. В ее руке словно из неоткуда появился меч; миг — и тело его дочери обмякло, упав на землю. Старик закричал, страшно, пронзительно, глядя на безжизненное мертвое лицо Маруши. Из головы прямо на его лицо, колени, одежду обильно стекала кровь. Вышитое солнце на платке старосты заалело.

— Стоила ли твоя преданность смерти твоей дочери?

Старик не отвечал. Кажется, отрубать голову девчонке было лишним, подумалось Ане. Но что сделано, то сделано.

Она выпрямилась, с улыбкой оглядывая разом присмиревших людей.

— Ну?

— Остановись!

Голос раздался со стороны леса. Солдаты тут же вскинули оружие — и опустили, по знаку генерала.

Из леса выходили двое — мужчина и женщина. Несмотря на седину волос и морщины на лицах, выправка, а паче того — дорогая одежда, выдавали в них военных, людей благородных.

Ана заговорила, стараясь унять внезапную дрожь в голосе:

— Ну, надо же. Сами явились. А мои люди уже настроились на охоту...

— Отпусти их, Ана. — Мужчина был высок, с благородным лицом, и в целом казался человеком, сильным телом и духом; одет он, как и его спутница, был в доспех с отличительным знаком — орел над сердцем — таким же, как и у самой Аны. — отпусти, мы сдаёмся.

— Не сдаетесь, — резко возразила Ана. — Это я вас поймала. Солдаты, сюда их. Пусть деревенщина посмотрит, что бывает с врагами короны.

Женщина засмеялась — горько, невесело.

— Это мы-то враги? Его величество, видимо, совсем ослеп, если не видит, какую кровавую бестию пригрел у себя под боком. — пока ей связывали руки за спиной и силком ставили на колени перед Аной, она оглядела побоище; в глазах женщины отразилась невыносимая боль. — Ты поступаешь, как зверь, Антида. Ты недостойна...

— Заткнись!

— Мы сделали, как ты хотела, Ана. — мужчина с мольбой смотрел на нее снизу вверх. — Мы пришли, мы готовы к смерти. Отпусти людей. Перестань зверствовать. Ты же не такая...

— Не тебе говорить, какая я! — ее голос прозвучал чуть выше, чем она хотела. Она отвернулась, силясь успокоить слишком быстро бьющее в ребра сердце.

Слишком долго она этого ждала. Слишком долго. Поэтому и волнуется.

Или?..

Она выпрямилась. Ею вновь завладело спокойствие; в конечном итоге, все эти годы, все ее действия, все шло к этой минуте.

И она не позволит никому ее испортить.

— Приговор.

В протянутую руку лег тугой свиток. Не обращая больше ни на кого внимания, она принялась читать:

— «Именем Всего Эдоса в лице единственного короля Матиаса Третьего, повелеваю: за злодеяния, совершенные Коулом и Катриной Морри, против короля, против Эдоса, против народа, приговорить их к немедленной смерти рукой и желанием генерала армии Эдоса Антиды Морри. Приговор исполнить незамедлительно при поимке злодеев, способом, избранным генералом, со свидетельствованием — гербовыми перстнями казненных.»

Крестьяне зашевелились, перешептываясь. По взгляду Аны солдаты достали мечи из ножен. Для острастки — и крестьяне поняли намек.

Во время зачитывания приговора пленные генералы не дрогнули ни единым мускулом. Словно были готовы к этому. Даже стоя на коленях, они казались выше остальных.

Ана отдала свиток солдату. Помолчала немного, собираясь с мыслями.

— Казнь через повешение. Хватит с меня на сегодня отрубленных голов.

Женщина, Катрина, смерила ее холодным взглядом.

— Как прикажешь, дочка.

Ану передернуло.

— Не смей меня так называть!

— Кэт... — Коул попытался успокоить свою спутницу, но она, кажется, находила забавным злить своего палача.

— Ох, простите, генерал, что посмела вас разозлить. Но ты права. Моя дочь, моя Ана — умерла, тогда, больше десяти лет назад. А ты — не она. Ты чудовище. — женщина засмеялась — хрипло, безумно. — От нее у тебя только глаза. Но у моей малышки были теплые глаза. А не такие ледышки, как у тебя.

— Солдаты, выполнять! — Ана была в ярости; стараясь не выдавать своих чувств, она рявкнула: — этих — вешайте. И не забудьте перстни. Деревенских — сжечь.

— Нет! — Коул задергался, пытаясь выпутаться. — Ана, нет! Мы же пришли к тебе, не тронь их!

Ана не слушала. День, который должен был стать ее триумфом, почему-то отзывался тупой болью — в голове и сердце. Услышав за спиной треск разгорающегося пламени и крики людей, она заспешила прочь — на другой конец поля, к верному коню, к припрятанной бутылке лучшего во всем Эдосе вина.

Она взяла ее, чтобы отметить свершение мести. Но сейчас она нужна была ей, чтобы забыться.

Она не запомнила, сколько прошло времени, наверное, все должно было бы уже закончиться. По крайней мере, крики сгораемых заживо людей смолкли, как и запах жженного мяса и тряпья растворился в воздухе. Кто-то пришел, доложил об исполнении приговора, но это ее на удивление мало тронуло.

Солнце, невидимое за дымом костров, начинало припекать, когда генералу пришло письмо об окончании войны...

***

...А чуть раньше, где-то на другом краю мира, в маленькой горной деревушке, происходило не менее значимое событие. Правда, значимое только для одного маленького мальчика...

Дверь в дом была открыта — кажется, здесь не ведали страха ночных непрошеных гостей. Легкий предутренний ветерок колыхал занавеси, отгораживающие постель, на которой мирно досматривали сны взрослые, от остального пространства комнаты — из которой и состоял весь небольшой, но ладно сколоченный домишко на берегу крошечного озера. От воды тянуло сыростью, над ней тянулся тонкой вуалью туман, стремительно тающий под строгим взором поднимающегося из-за опушек деревьев солнца...

Так вот. Дверь в дом была открыта.

Жителям этого дома — да и всей этой деревушки — нечего и некого было бояться, ведь они, как и остальные жители окрестных деревень и городов, знали: самое страшное — позади. Их ждало время мира.

И оттого так сладок и беспробуден был их сон — ни ветки деревьев, изредка стучавшие заскорузлыми стариковскими пальцами по оконному стеклу, ни крики ранних птиц, ни шелест осенней листвы, изредка поднимаемой шаловливым ветром на крыльцо — ничто не могло нарушить этого сна.

Однако не всем спалось в это безоблачное раннее утро.

На большой, свежевыбеленной печи свернулся калачиком светловолосый паренек лет семи. К груди он прижимал, как самую большую ценность, деревянную статуэтку, покрытую осыпавшейся позолотой, казавшуюся в этом простом домишке до странности вычурной.

А рядом с мальчишкой было еще одно ложе — пустое.

Любопытство — и детская непосредственность — та самая сила, что двигает детей на их маленькие открытия и даже подвиги. Им еще не знакома усталость трудового дня, а каждый миг таит в себе столько интересного, что уж точно не до сна!

Маленький мальчик проснулся очень рано — даже раньше солнца. Долго вертелся, пытаясь заснуть, но тщетно — на печи было слишком жарко, холодно, твердо, мягко... В конце концов он покинул свою кровать и отправился навстречу приключениям.

Он не хотел выходить на улицу — но дверь была открыта, а последние звезды на пока еще темно-синем небе так и манили... В конце концов он сдался и, то и дело оглядываясь на родителей, выскользнул за порог.

На улице было свежо — ночь еще не передала свои права, хотя на востоке уже зеленела полоска зарождавшейся зари. Малыш замер на ступеньке, открыв рот — столько звезд он еще никогда не видел! Бархатистое небо было усыпано ими, словно жемчужинами. Некоторые мерцали, переливались — от холодного синего до изумрудно-зеленого; а были и такие, что сияли алым светом. То тут, то там небо прорезали ярко-белые всполохи — это жемчужины отрывались и пропарывали собой иссиня-черную ткань самого мироздания, исчезая в ее складках до того, как малыш успевал понять, что произошло.

Так продолжалось долго — звезды падали, малыш же, зачарованный красотой, пытался их нарисовать — в том самом моменте, в полете — неумело, левой рукой орудуя угольком на клочке бумаги — все это было оставлено им здесь вечером. От ночной росы бумага размокла, и мальчик ненароком оставлял царапины на бумаге, злился, начинал заново...

К тому моменту, когда солнце показалось из-за леса, в крошечном палисаднике у крайнего дома возле пруда были разбросаны десятки листов — и на каждом — падающие звезды: большие, маленькие, яркие и тусклые... И посреди этого буйства дремал маленький мальчик — свернувшись калачиком, прижимая к себе кусочек угля, заменивший ему карандаш в этом нелегком деле.

На каждом листе коряво, детским почерком, было подписано: «Р. А».

Утро полностью вступило в свои права. Двери во всей деревне были открыты.

Каждый чувствовал себя в безопасности.

***

Если сидеть тихо, то его никто не найдет.

Главное, чтобы бешено колотящееся сердце не выдало. И не дышать. Тогда эти страшные ноги, обутые в блестящий металл, уйдут. И грозное оружие не будет нависать над его головой так явственно, так близко...

Так думал Рик Аменгор, спрятавшийся в широко разросшемся кусте смородины. По рукам ползли, щекоча кожу, десятки муравьев. На тыльной стороне ладоней уже вспыхивали красные точки; но лучше терпеть боль от укусов, чем быть пойманным. Тогда-то ему точно несдобровать.

Ноги, наконец, тронулись с места и скрылись из зоны видимости. Рик позволил себе короткий вздох: это было близко. Слишком близко.

— Ри-и-ик! — прорезал знойную тишину недовольный голос. — Выходи, я сдаюсь!

Губы Рика растянулись сами собой в самодовольной улыбке. Он выпрямился, щурясь от нахлынувшего со всех сторон солнечного света.

— Ну ты и дурень, Ник. Не умеешь играть в прятки?

Его брат стоял неподалеку, обиженно надув губы. В руках — грозное оружие: проржавевшая рукоять меча.

И неважно, что оружия нет. Зато обувь — всамделишная, рыцарская! Ноги мальчугана утонули в металлических, правда, тоже ржавых, остроносых ботинках. Ноги в них у него практически не гнулись, но их наличие придавало весу простой детской шалости.

Но прятки — игра серьезная. Тут важна достоверность.

— Мы же договаривались — смородину не трогать! — недовольно пробурчал Ник.

— Неа.

— Да. Вечно ты хитришь, Рик!

— Умей проигрывать, дружище. — Рик сорвал пригоршню красных ягод, засыпал в рот. Ягоды оказались приятными, кисловатыми на вкус. — Пошли, вернем все на место, пока отец не вернулся. И не забудь, ты сегодня — мой оруженосец!

— Не-е-ет! Ты нечестно играешь!

Показав ему язык, Рик стремглав помчался вниз по склону, к деревне. Ник пытался поспевать за ним, но сильно мешали нагретые июльским солнце сапоги.

Лето было в самом разгаре. Все было хорошо.

Их деревню война словно и не затронула. Раньше, очень давно, Рик слышал это от взрослых, здесь была территория Эдоса. Однако война опустошила земли, оставив клочок плодородной земли без присмотра.

А потом сюда пришли беженцы. И появилось новое — великое, по мнению Рика, — государство Виндор.

Рик любил это место. Здесь было вдоволь укромных уголков, которые для одиннадцатилетнего мальчишки казались полными тайн и загадок. А сама деревня уютно расположилась между плодородными полями, неглубокой горной речкой и горой, вдоль и поперек исчервленной медными рудниками.

Дети, родившиеся в год окончания войны, умели улыбаться. И их улыбки, их звонкий смех радовали сердца стариков и взрослых.

Ребята почти добежали до дома, приткнувшегося с самого края, как их внимание привлекла компания ребят.

— Рик!

Мальчик остановился, вглядываясь вперед сощуренными от солнца глазами.

— Валес! Джим!

Мальчишки — их ровесники — бежали со стороны рудников.

— Рик, вы где были? Там такое...

— Ого, вы играли в засаду? А нас позвать?

— Да погоди ты, — осадил Джима Рик. — Что случилось?

— Рудник завалило! Стой! — Валес успел ухватить побледневшего Рика за рукав. — все в порядке, никто не пострадал. Наши родители там, разгребают...

— Ник, дуй домой, я скоро! — скороговоркой прокричал Рик уже на бегу. Остальные смотрели ему вслед.

— Вот вечно он так, — проворчал Ник. — Относится ко мне, как к маленькому...

Валес с усмешкой взглянул на приятеля:

— Но ты же и правда младший!

— Всего на год. — Ник закатил глаза и плюхнулся на траву, снимая обувь. — А я уже не маленький!

— Глупости, Никки. — Джим присел рядом, помогая другу снять неудобные куски железа. — Он просто тебя оберегает, как братишку.

— Ага. — Пыхтя, Нику удалось все-таки снять обувь. — Ладно, пойду отнесу это на место, пока Карла не заметила...

***

Трава путалась под ногами, до крови рассекая голые коленки, но Рик не чувствовал боли. Даже будучи маленьким мальчиком, он понимал опасность обвала в горах — отец часто говорил с ним и Ником об этом, предупреждал, сколь непредсказуемы бывают здешние места. Рик относился к этим историям с недетской серьезностью.

Сейчас он переживал за отца. Хоть друзья и сказали, что все в порядке, но мальчик спешил убедиться в этом лично.

Молодые ноги быстро принесли его к южному руднику, возле которого столпился народ. Взрослые выглядели озабоченными, окружив что-то, невидное Рику. Сердце застучало быстрее, и мальчишка ускорился.

— Рик!

Чья-то рослая фигура выскочила ему навстречу.

— Папа!

— Ты что тут делаешь? — Аменгор-старший опустился на колени, с тревогой оглядывая сына. — Что-то с Ником? С мамой?

И только теперь на глаза мальчика навернулись слезы:

— Ребята сказали... что вас завалило...

— Ох... — мужчина нервно улыбнулся. — нет, все в порядке. Немного тряхнуло, и все. Силы небесные, как ты меня напугал...

— А что тут...

— Да ничего. Думаем, как укрепить своды. — он обнял сына, успокаивая.

Это, на первый взгляд, незначительное событие стало поворотным для маленького Рика - хотя осознал он это значительно позже...