Всадник помысла, кони смысла

Тело медленно, плавно погружалось. Я смотрел со смешанным чувством. Странно, но гнева не было, хотя это было моё тело.

Восьмиглаз издал странный звук, низкое, гулкое колебание встала, а не воздуха.

— Так вышло, — ответил я.

— И ты хочешь… — слова Восьмиглаза были тяжёлыми, от них вся моя суть содрогалась и снова собиралась.

В конце концов, она сейчас состояла из одного лишь астрала и немного сожаления. Но по колебаниям я понял, что это был вопрос.

— Это ведь уже случилось, — ответил я. — Разве можно?..

— Время неважно… — прогудел Восьмиглаз.

Я моргнул. Как это — неважно?

Как может время быть неважно?

Перед глазами мелькнуло что-то тёмное… мутное.

Я моргнул снова и удивился — как это?

Почему я моргаю?

Я поднял голову и понял, что у меня есть голова. И она болит.

Я лежал в своей постели, на своей яхте, и моя голова привычно болела, как болела последние семь лет.

А может, и семнадцать.

И мое тело было со мной, а вовсе не погружалось в пучину океана.

И я вдруг понял, что это произойдет вечером.

Я привычно потёр виски.

Голова пыталась вместить происшедшее. Нет, я знал, что смерть — это не конец, но неужели вот так? Просто — раз, и я могу переиграть этот день?

Я понял, что в моей голове ещё качается астральная отрешённость — суть словно заново приходила в тело. Вспоминала.

Дверь открылась и внутрь скользнула Инна.

— Ты уже проснулся, родной? — сказала она, и вдруг я ощутил раздражение.

Конечно, я проснулся! И она отлично об этом знает, иначе не осмелилась бы войти.

— Вон, — сказал я и сел на кровати. Голова закружилась, но я не подал вида. Строго посмотрел на Инну, и та вспыхнула и выбежала за дверь.

Сейчас, сразу после осознания своей смерти, даже видеть её было неприятно.

Хотя, не могу не признать, в любое другое время я бы с удовольствием любовался.

Я и любовался — прошлый раз.

Стройные ножки, воздушное платье, руки с изящными, тонкими пальцами. Инна моя жена… седьмая, кажется. Или пятая? Нет, все же седьмая.

И она намного, намного моложе меня. Когда занимаешься магическими практиками, как-то привыкаешь к тому, что люди вокруг порой просто устаревают. И начинаешь относиться к ним… философски.

Инна — изящная, красивая статуэтка в моей жизни. Поёт, играет на арфе, заваривает утренний чай. Вот, сейчас, она, видимо, услышала колокольчик, сигнализирующий моё пробуждение и поспешила принести чай. Отвар из семи трав, каких-то специй и, как она говорит, “капля любви”. Романтичная и недалёкая особа, моя Инна.

Но мне надо думать не о ней, а том, как так вышло, что я вечером умер? Вернее, умру…

Я постарался вспомнить, как это было.

Вечер. Закат над морем. Невысокие волны, мягкое покачивание яхты. Кто-то окликнул меня? Да, кажется, так и было.

Окликнул, я ответил, он… или она? Ушёл…

Чем ближе к моменту смерти, тем воспоминания становились обрывочнее. Неудивительно — это ведь память о событии, которого ещё не было. Событии, которое произошло перед моим путём через астрал, мимо Восьмиглаза, сквозь невозможное.

И всё же…

Дальше тьма. Резкая боль — кажется, плечо. Голова. Потом… влага? Видимо, я упал в воду ещё живым…

Голоса на яхте? Были они? Кажется… кажется, да. Злорадные? Растерянные? Не помню.

Я понял, что всё ещё сижу в кровати и встал. Прошёл по каюте — к двери, потом обратно, к столу и окну. Подошёл к полке с книгами, провел рукой по корешкам.

Решил — конечно, я умру. Но не сегодня! Я пойму, что со мной случилось, разберусь, и избегну смерти!

Я стар, очень стар, но мои силы все ещё велики, и горе тому, кто рискнёт напасть на меня!

С каждой мыслью мой гнев возрастал.

Настоящий, кипящий и грозный гнев мага. Неудержимый, мощный, огненный.

Я провел по корешкам книг снова, закрыл глаза, прошептал Слова Судьбы и потянул первую попавшуюся книгу.

Удар.

Тьма.

Восьмиглаз смотрел на меня, и мне показалось, в его глазах плескалось удивление. И может быть, насмешка.

— Что… — снова колебания, биение астрала.

Вопрос.

— Кто-то ослабил крепление на полке, я уверен! — ответил я. Тела у меня не было, но остатки эмоций ещё бурлили во мне.

— Ещё… — это снова был вопрос? Предложение?

Я подумал, что просто обязан вернуться, понять, обрушить мой гнев на того, кто посмел… посмел…

— Да, — ответил я твердо. — Я найду причину! Я должен вернуться и…

И моргнул.

И открыл глаза.

И почувствовал свою голову, свою постель, качание яхты.

На этот раз я встал сразу. Покачнулся от качки, устоял.

Я чувствовал себя моложе, сильнее. Живее.

Первым делом я потянулся мыслью к колокольчику. И он не зазвонил. Незачем никому снаружи знать, что я бодрствую.

Инна не придет, неведомый злодей тоже не узнает, что он уже близок к гибели. А я не собирался спускать такое — некто хотел убить меня.

Хочет.

Кто-то прямо сейчас думает, затевает, тянется — чарами или просто своими коварными мыслями ко мне. Хочет, чтоб моё тело медленно тонуло в океане или лежало с разбитой головой у полки с книгами…

Кстати, о полке.

Я подошёл к ней, осторожно и аккуратно. Провел рукой вдоль, не касаясь… и как ни странно, не почувствовал ничего.

Никакой магии.

Значит, кто-то в самом деле расшатал крепление и полка упала. Значит, это засада — всякий знает, что я почти каждый день беру с полки свой дневник и пишу. Идеи чар и замыслы о связях, заметки по моим работам и даже стихи…

Да, я порой пишу стихи, которые никому не показываю! Я знаю, что они плохие, но не оставлять же их бродить в голове? Я их записываю в свой секретный дневник. И все знают, что обычно я беру дневник минимум пару раз в день.

Я попытался вспомнить — первый раз, когда я дожил до самого вечера, я доставал дневник? Нет, конечно, нет.

Я выпил чаю, что принесла Инна, потом вышел на палубу… потом прилетела Черная Сойка, и мы играли с ней в шахматы.

Потом… потом… кажется, мне пришлось на полчаса уйти…

Ах, нет, я прилёг подремать. Обедать не стал, прилёг, и во сне мне пришла в голову какая-то важная мысль. Но едва я собрался её записать, как пришел капитан Шан, сказал, что моего внимания ждёт посыльный от морского народа.

Верно, верно. За весь день я так и не подошёл к дневнику.

Я даже посочувствовал бедняге убийце! Приготовил такую хорошую ловушку, а жертва ходит вокруг да около! Видимо, под вечер нервы не выдержали, и…

Я не помню, что случилось, но ясно, что меня столкнули в воду. Возможно, ударили.

Скорее всего, ударили — ведь тело погружалось неподвижно и даже не пыталось барахтаться.

Значит ли это, что Инна вне подозрений?

Не знаю. Возможно.

Я потянулся мыслью к колокольчику. Через пару минут вошла Инна.

— Ты уже проснулся, дорогой? — прощебетала она.

Я не ответил, и она глянула на меня с вопросом.

Я тем временем попробовал просканировать ее мысли, эмоции, но тут же наткнулся на защиту.

Голова Инны отлетела в стену прежде, чем она успела ахнуть. Прежде, чем она успела нанести свой удар. Прежде, чем я сам успел понять, что это значит.

Кровь из перерезанных артерий ударила в потолок. Инна покачнулась и рухнула навзничь. Чайник, что она держала в руках, разбился, во все стороны полетели осколки и горячие брызги чая.

Запах крови смешался с запахом трав.

Я понял, что стою в стороне, около окна. Мои руки сами собой сложились в Знаки — правая в Щит Ассам, левая чуть запоздала, она наносила удар. Но тоже уже собирала Гром-Грозди в воздухе. Вокруг пальцев потрескивала Сила, и я медленно, очень медленно выдохнул, чтоб сбросить напряжение.

Убийца мертва, я в безопасности.

Надо только прибрать здесь всё.

Почему?

Я осторожно обходил тело и шёл к выходу. И думал.

Почему она так поступила? Это… нелогично. Непонятно.

Её кто-то использовал? Или она скрыла от меня свои способности?

Но… кто-то же наложил на неё защиту. А ведь сама она ничего… никогда.

Я коснулся ручки двери и вдруг понял.

Я.

Это я наложил на неё защиту — не годится, чтоб мысли жены великого мага могли быть прочитаны, как записки школьницы.

От осознания я даже покачнулся. Сердце в груди дернулась — напряжение и готовность к магической схватке вдруг вышло из меня пшиком.

Ноги подкосились, я тяжело опёрся на ручку.

Нужно было звать слуг, убирать помещение… искать настоящего убийцу.

Я открыл дверь и…

Наверное, это был удар. Наверняка.

Мне показалось, что само солнце снаружи обрушило на меня свой гнев, боль в голове вспыхнула и палуба бросилась в лицо.

А в следующий миг я смотрел в темные глаза Восьмиглаза. В глазах блестела… Насмешка? Да, несомненно.

— Это всё равно могла быть она! — сказал я. — Она вошла, а настоящий убийца стоял за дверью!

— Может… — мое астральное тело снова задрожало от вибраций его голоса.

— Может, да, — кивнул я в ответ. — Может, и не так! Но надо же понять!

— Понимай… — ответил Восьмиглаз и я открыл глаза.

В своей кровати. В своей каюте. На своей яхте.

Среди своих людей, среди которых притаился мой убийца.

Я прикрыл глаза.

Не спешить. Не спешить.

Инна? Проверить.

Полка? Посмотреть.

Собрать всю команду? Заставить всех бегать туда-сюда? Глупо, убийца воспользуется суматохой.

Вдруг я понял, что убийца, конечно, может воспользоваться суматохой, но сейчас убийца очень успешно пользуется покоем и тишиной.

Ладно.

Ладно.

Я предупрежден, значит вооружен!

“Халь кара, ши кара, мене сакхара!” — древние слова сами собой всплыли в голове. Вспомнился мой учитель. Когда ж это было? Триста лет? Триста пятьдесят?

Около того.

Старик жил в хижине посреди джунглей. Старик думал ветвями деревьев, и охотился силой ягуара. Старик не говорил ни на одном из общих языков, только на невнятном своем наречии, которое я понимал интуитивно… когда он хотел, чтоб я понял.

Восьмиглаз — это его страж духа, а теперь мой.

Старик, старик…

Может, не стоит дёргаться? Пойти туда, дальше… в джунгли на Той Стороне… снова встретить Учителя, рассказать ему о том, как… как…

Я отвлекся и забыл отключить колокольчик.

Дверь открылась и вошла Инна.

— Ты уже проснулся, дорогой? — прощебетала она.

Я кивнул. Я смотрел на неё и смотрел на щель у двери — мне показалось, или там мелькнула тень? Выглядело очень естественно.

Инна заметила мое внимание, но истолковала его по-своему. Шагнула ко мне, поставила рядом поднос с чаем.

Наклонилась так, чтоб в вырезе платья хорошо было видно её тело, изящное, ухоженное. Молодое.

Соблазняла? Отвлекала?

Или просто играла свой привычный, ежедневный флирт?

— Подай мне с полки тетрадь, — сказал я, как ни в чем ни бывало.

Инна глянула на меня чуть испуганно, но на этот раз удара не получила. Я был готов.

— Сейчас, родной, — сказала она и подошла к полке.

Оглянулась на меня.

Я смотрел. Пытался сделать равнодушное лицо, но, видимо не получилось.

— В чем дело, дорогой? — спросила Инна жалобно.

Я снова подавил свой удар. Удержал.

— Просто подай мне черную тетрадь, — сказал я. — Большую. Черную. Тетрадь.

Инна сжалась так, словно мои слова ударили её и снова повернулась к полке.

Протянула руку.

Я ждал.

Если она и подпилила полку, то она, конечно боится, что я отправил ее в ловушку.

Но…

Инна сняла с полки тетрадь. Полка покачнулась, она поддержала её второй рукой. Чуть не уронила тетрадь, но полка не упала.

— Тут крепёж совсем расшатался, — сказала она.

— И ты знала об этом? — строго спросил я.

— Откуда? — удивилась Инна, — Ты же никогда никого к этой полке не пускаешь!

И тут я понял, чего она так боялась. Не ловушки, нет.

Наверное, в этот миг у меня на лице было стало очень глупое выражение, потому что Инна шагнула ко мне с беспокойством.

— Что-то случилось? — спросила она, и тут у неё за спиной полка всё же сорвалась и рухнула.

Книги посыпались на пол каюты.

“Линии и Знаки”, “Корни Теней”, “Всадник помысла, кони смысла” — все книги, наполненные мудростью и знанием, страшными магическими тайнами и тонкостями ритуалов и заклинаний посыпались, как обычные сборники пошлых стихов, сказок или кухонных рецептов.

— Ой, — сказала Инна. — Прости, прости, о великий, я…

— Сядь, — сказал я тихо. — Пусть валяются. Не убегут.

Я взял у неё из рук чёрную тетрадь, свой дневник.

Секрет моей смерти… кажется, он так прост, так ничтожен!

Оставался, впрочем, первый раз — когда я упал в воду. Но сейчас я это увижу.

Я даже уже знал, что я увижу:

Просто старикашка оступился на качающейся палубе и свалился в воду. А, так как старикашка запугал всех вокруг своим глупым могуществом, то некому было ни придержать его под локоть, ни вытащить из моря.

Неудивительно, что Восьмиглаз так смеялся в глубине своей души, наполненной тайнами и смыслами.

— Налей мне чаю, — сказал я, и стал смотреть, как движутся её руки — молодые, ловкие, умелые.

Несмотря на лёгкую качку, она не пролила ни капли, пока наливала. Подала мне.

Я вдохнул запах чая и улыбнулся.

Открыл тетрадь.

Нашел формулу Взгляда-На-Возможное, прочёл. Сложил пальцы в Знак Азни, стал смотреть.

Вряд ли я увижу что-то новое, но всё же…

Каюта.

Все залито кровью.

На полу лежит тело молодой женщины, головы нет, пальцы скрючены в смертной судороге.

На полу лежат осколки фарфора.

Лужа крови, лужа чая, осколки и кусочки разваренных трав.

У стены — старик в ночнушке. Босой.

Лицо бледное до синевы, глаза ввалились, губы посинели и трясутся. Пальцы трясутся. Борода дрожит.

Старик медленно подносит к лицу руку, смотрит на неё.

Губы дрожат, бормочут:

— Я… я… это же… я…

Старик медленно, держась за стены крадётся к выходу.

Пол каюты качается, и он постоянно держится, чтоб не упасть.

Кладёт руку на ручку двери, поворачивает.

В тишине каюты щелчок замка звучит оглушительно.

Старик дёргается от звука, издает сдавленный стон…

Падает, открывая дверь своим весом.

Дёргает ногами.

Затихает.

Я смотрю.

Некрасиво. Глупо.

Но…

Это правда. Что поделать — это правда.

Я сам это вижу.

Стыдная, глупая…

Я не хочу смотреть дальше, но надо — я маг, я должен видеть правду.

Каюта.

Старик — намного бодрее, чем был в первом видении.

Решительный, быстрый — насколько быстрым может быть глубокий старик.

Руки покрыты буграми жил, лицо покрыто пятнами.

Глаза мечут молнии.

Борода топорщится в гневе.

Старик шагает через всю каюту. Пол качается, старик качается, придерживается за стол. Делает ещё один шаг, придерживается за полку.

Пол качается ещё раз, и старик повисает на полке почти всем весом.

Треск.

Полка падает, старик падает…

Угол бьет прямо по голове старика.

Сверху на тело валятся книги мудрости. Прямо на лицо ложится большая чёрная тетрадь.

Открывается — на странице совсем мало текста. Кажется, какой-то стих.

Старик лежит. Под головой расплывается лужа.

Я смотрю.

Киваю своим мыслям.

Вижу, что Инна, пока я смотрел в Возможное-Но-Неслучившееся, уже собрала рассыпанные книги, сложила в две стопки. Теперь косится на меня с опаской — буду я ругаться, что она коснулась моих книг?

А я…

Мне стыдно.

Я умер — под этой полкой, под этими книгами. И кто-то всё равно должен был собрать после моей смерти всё это.

Надо будет потом посмотреть, что там за стих открылся в дневнике…

Случайно?

Конечно, случайно. В магии всё случайно, и маг придает смысл случаю.

Но сперва последнее видение.

Стоит ли смотреть?

Стоит.

Всё уже понятно, но надо увидеть до конца.

Вечер. Волны бегут, бегут, вдали сливаются в рябь. По волнам бежит отблеск заката — дорожка, ведет прямо в небо, к солнцу.

Солнце собирается скрыться за горизонтом, нырнуть в морскую глубину.

Уступить место в небе звездам.

Узкий серп луны уже висит на другой стороне неба, улыбается наступающей ночи.

На яхте, у самого борта стоит старик.

Даже на вид видно, что он устал. Целый день дел — одних, других, третьих.

Много, очень много дел, и все нужно сделать.

Старик повис на фальшборте, вцепился в него тёмными пальцами, молча смотрит вдоль закатной дорожки.

По палубе спешит матрос, у матроса тоже дела.

Матрос высок, молод и тороплив, всё что делает — делает бегом, не думая, не останавливаясь.

Видит старика у фальшборта, говорит с беспокойством:

— Осторожно, господин магус! Под вечер качка поднимается…

Старик не оглядывается, перебивает.

— Пошёл вон!

Голос хриплый, усталый.

— Да, просто осторожнее, — бормочет матрос намного тише и спешит нырнуть в люк трюма.

Старик слышит бормотание и начинает поворачиваться.

Палуба качается, старик оступается и падает.

Бьется плечом о фальшборт, неуклюже дергает руками, дрыгает ногами и валится в воду.

Откуда-то со стороны штурвала слышен окрик капитана:

— Не отвлекай мага от размышлений, болван!

Но матрос уже не слышит — он нырнул в трюм.

И старик тоже не слышит — он нырнул в море.

Его никто уже не отвлекает.

Яхта плывет, тело качается на волнах.

Я открыл глаза.

Инна смотрела с любопытством и опаской.

Я глянул на стопки книг, на неё.

Попытался улыбнуться.

Кажется, вышло не очень убедительно — после этих видений улыбаться было непросто.

Я показал пальцем на свою чашечку, и Инна поспешила наполнить ее чаем.

Я взял, вдохнул аромат трав.

Семь трав и сколько-то там специй. Никогда не думал, что там Инна заваривает.

Важно это? Наверное, не очень.

А может быть, и важно.

Закат, улыбка луны над темнеющим морем, запах чая вместо запаха свежей крови…

Я открыл свой дневник, поискал ту страницу, что открылась тогда над моим трупом.

Вот она.

В самом деле, стих — неуклюжий, к тому же, не закончен.

Взнуздаю разум, как коня.

Неси, неси сквозь мрак и тайны!

Взлечу к вершинам тайных тайн,

Забуду землю…

Подумал.

— Красота моего заката, — обратился я к Инне, — как думаешь, о чём должна быть последняя строка?

Инна глянула на меня растерянно, и неудивительно. Я никогда не делился с ней такими мыслями.

Но…

— О глупости, — где-то на Той Стороне ответил мне Восьмиглаз. — О глупости мудреца.