Всё не слава богу

Эх, подсолнечник нынче хорош! Стоят как один громадные стволы, а сверху на каждом — головка как тележное колесо, не меньше. Лепестки уже облетели, и головки сделались выпуклы, налились чёрным блеском. Семена одно к одному, ядрёные, пахучие… Ян отколупал одно, раздавил в пальцах — запахло ещё резче, влажное серо-белое семечко выскользнуло из кожуры и оставило на коже маслянистый след. Ян облизнул руку: ох и надавим нынче маслица, ох и надавим! Вот оно, счастье-то.

Повлажневшими глазами Ян поглядел на своё хозяйство. Подсолнечное поле, неровные квадраты картофельных посадок — тоже уже прёт из земли, у скороспелки ботва пожелтела, пора копать! Гряды лука укрыты арколем от влаги, а под ним толкаются круглыми золотыми боками плоские сладкие луковицы, каждая величиною в Янов кулак. Морковка тоже удалась: задорные хвостики ботвы понемногу чернеют, ещё неделька — и надо убирать. Работы — во! По самое горло. Зато какой запас — душа поёт, сердце радуется. Небось, у Кирика-то победнее будет. Да Кирик сам виноват: спать любит подольше, работать поменьше, кто ж ему грядочки-то обрабатывать будет…

Ян кривил душой даже наедине: сам он тоже не гнул спину от темна до темна — нужды не было. Всё и так растёт, успевай только чуть подкромить да полить теплицы. Сеять — то да, там пашешь не разгибаясь, а потом только знай поли понемногу. Черви землю рыхлят, дожди поливают когда надо, солнышко светит положенное время — благодать! Вот что значит на землице-то сидеть, на своей, не барской какой-нибудь. Весной посеял, осенью убрал в закрома — и сиди всю зиму радуйся, лопай от пуза да песни пой.

Ян обошёл ещё рядок насыпных грядок: тыквы наливались ярким рыжим цветом, выпуклые бока блестели в вечернем солнце. А ведь ещё цветы появились, гляди ты. Надо оборвать — толку с них нет, только соки лишние тянут. Пусть лучше те, что есть, доспевают, во какие кабанчики — загляденье. Янова жена Катерина очень тывку уважала, зимой каждый день была готова печь да есть. Хлеб уберём — тут и тыквам черёд приспеет.

Обойти двор тоже было любимым Яновым делом: всему глаз радовался. Курочки уже устраивались спать на шестках, сонно поквохтывали, пихаясь пушистыми боками. Свинки в загородке дружно, как по команде, хрустели вечерней сечкой — Катерина уже успела покормить. Гуси, индюшки, кролики… Эх, до чего жизнь-то хороша!

— Ну, Катюша, — сказал Ян, вытирая руки расшитой ширинкой, — зимой нынче не пропадём! Всё у нас будет.

Катерина вздохнула и поставила на стол чугунок каши и деревянное блюдо с нарезанной бужениной. Румяный круглый хлеб уже ждал на чистом полотенце — Катя мастерица хлеб печь. Следом явились солёные огурчики в прилипших семечках укропа, красная смородина в уксусе, залитые постным маслом белые колечки лука. Ян улыбнулся изобилию и сел за стол.

Катерина глядела, как муж насыщается, подкладывала, подливала квасу — нынче достала из подпола его любимый, малиновый, — и тоже старалась улыбаться. Но выходило у неё печально. Ян заметил — не чурбан же он неотёсанный! Отложил в сторону ложку, повернулся к жене:

— Что ты, ягодка? Чем расстроена? Обидел кто? Так ты только скажи — я ему!..

— Да нет, Янчик, всё хорошо, — соврала Катерина. Ян видел, что ничего не хорошо. Он ощутил раздражение:

— Ну что тряслось опять? Кирикова дура, что ли, чего наговорила?

Катерина махнула рукой: не то, мол, всё не то.

— Смотрю я на наше житьё и думаю: вот не станет нас, Ян, кому это всё достанется?

— Как это не станет? — не понял Ян. — А куда мы денемся?

— Так ведь люди-то не бессмертные, — сказала Катерина и всхлипнула уже не таясь. — Уйдём мы с тобой однажды в землю, а это всё — она обвела рукой дом, — кому? Деточек-то нет!

Ян плюнул, бросил ложку.

— Опять ты за свою дурь! Ну какие деточки, где ты у людей деточек видела? У кого? Ни у кого нет. Да и чего это мы в землю уйдём? Мы с тобой молодые ещё, нам жить да жить…

— А вот Василий-то помер, — ввернула Катерина.

— Так Василий старый был, ему уж пора.

— А мы, Ян? — Катерина подняла на мужа прозрачный взгляд. — А мы разве не постареем?

Ян задумался. Мысль эта ему казалось нелепой. Как это — постареем? С чего вдруг? Сколько уже они живут — никак не постарели, вот ни на столечко. Катерина как была свеженькой, так и осталась, ни одной морщинки не появилось у неё. Да и сам он никакого старения в себе не ощущал.

— Глупости буровишь, Катя. Никуда мы не постареем.

— А если всё-таки?.. — Катерина шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом.

— Брось, — Ян подсел на лавку к жене, обнял, прижал её гладко причёсанную голову к своей груди. — Ты у меня ягодка, красавица, нисколечко ты не стареешь, вот клянусь. Ни одного волоска у тебя седого нет, ни единого, — он заглянул в лицо жене, поцеловал её вздёрнутый нос. — Не плачь, роднулечка моя, не надо. Всё хорошо будет.

Катерина всхлипнула ещё напоследок и обняла его за шею, прижалась теснее. Ян ощутил гордость: его красавица, его умница, одно словечко ей сказал — и всё, слёзы кончились. Или он не мужик?

В гости к Игнату с Софьей они давно обещались зайти, да всё не могли собраться. А тут сам Игнат заглянул через забор, поздоровался:

— Соседи, айда к нам обедать! Мы поросёнка закололи, холодец у нас нынче. Айда, а? А то потом некогда будет.

Холодец — это хорошо! Ян вышел из калитки навстречу соседу, пожал ему руку:

— Придём, придём, спасибо. Когда?

— Да давайте прямо сейчас, чего тянуть. Соня ждёт, придём — в подпол залезу, достану чего там положено…

Обещание достать чего положено согрело Яну сердце.

— Катя! Кать, идём к Игнату, в гости зовёт на холодец!

Катерина выглянула из сеней:

— По здорову, Игнат. Чего взять-то с собой?

— Да чего не жалко, — заулыбался Игнат.

— Огурцов возьми, там маленькая кадочка есть, — распорядился Ян.

Софья выставила на стол всякого: кроме холодца была печёная курочка, из закусок — грибы, крохотные кабачки в маринаде, ростки папоротника... А главное — к холодцу имелся домашний хрен со сметаной. Вот это дело! Под такую еду и чего положено само в рот просится.

Когда сели, Игнат оглядел стол и гостей и вдруг сказал неожиданное:

— Слава богу!

— Слава богу, — повторила Софья и склонила голову.

— Чего это вы? — изумился Ян. — Какому богу?

— А ты чего думал — у нас всё вот это вот само собою появилось, что ли?

— В каком смысле?

Ян ощутил некое беспокойство внутри: примерно как вчера, когда Катерина говорила про деток.

— Ну как же, — объяснил Игнат. — Всё нам бог послал, а мы уж не сплоховали — поработали. Вот и говорю, — он со значением поглядел на соседа, — слава богу.

— Да ну тебя, — смутился Ян. — Давай лучше по одной.

Самогон у Игната был почти без запаха, желтоватый, крепкий, как сволочь — с одного глотка слезу вышибал. Мысли про всякие нелепости тут же отошли. Заговорили об урожае, об уборочной: пока дожди не пошли, начинать бы надо, чего тянуть-то. Начинать не очень хотелось: это ж работы дней на десять, не меньше, света не взвидишь, а всё равно надо… Хлебушка-то хочется. Обсудили, у кого из соседей сколько рабочих рук — хлеб убирали все вместе, сообща. Игнат загибал пальцы:

— Авдей с женой, Гришка, Павел, Егор со своими, Василий… Тьфу ты, Василия-то нет!

— Да, Василия нет, — эхом повторил Ян. И вдруг спросил:

— А как так вышло, что Василий помер?

— Да как все помирают… — начал Игнат и осёкся.

— Какие все, Игнаша? Ты хоть ещё кого умершего помнишь?

Все умолкли. Василий — это помнили, а кто ещё?.. А правда, разве кто-то ещё умер?

Что-то неприятно зазвенело у Яна в голове, будто над ухом комар запел. Думать про Василия вдруг очень расхотелось — от этого шум в ушах и слабость какая-то… Катерина увидела, что с мужем неладно, схватила его за руку:

— Янчик, ты что? Нехорошо тебе? Может, на улицу?..

— Я сам…

Ян поднялся, запинаясь с сшибая углы, вывалился в сени, потом на крыльцо. Вдохнул прохладного воздуха, будто из воды всплыл. Опираясь спиной о стену, постоял немного, перевёл дух. Мысль по кругу пыталась вернуться к тому, с чего всё началось, но Ян себя останавливал. Это всё самогончик Игнатов виноват! Самогончик! Хватит принимать на грудь, крепковат, выпили по одной… ну ладно, по три — и хорош. Задним числом Ян вспомнил, что какое-то беспокойство потревожило его ещё в том разговоре с Катериной, про детей. Ерунда ведь, глупости какие-то: дети… Зачем, для чего? А главное, ни у кого ведь нет никаких детей. И живут люди нормально, чепухи не придумывают.

Ян сделал ещё глубокий вдох, собираясь вернуться в дом, и вдруг замер. А вот это «слава богу» — это не чепуха? От этого тоже звенит в голове? Где вообще Игнат это взял? Зачем?! Может, это всё от самогонки? Но раньше-то не было ничего такого, пили — и всё, и в ушах не звенело.

Ян упёрся лбом в дверной косяк. Идти в дом расхотелось: смотреть на Игната с Софьей и думать про бога, которому слава… И про Василия, который ухитрился умереть… И Катерина со своими детками… Нет, пора домой. Поспать, отдохнуть — и всё будет хорошо.

— Мне что-то и правда не по себе, грибов дома переел, наверно, — сказал Ян хозяевам. — Самогоночка у вас что надо и холодец отличный. Спасибо, от души спасибо.

— Пойдём, пойдём домой, — Катерина вскочила, накинула пальтишко, протянула Яну куртку.

— Бывайте, — Игнат поднялся проводить. — Хорошо, что зашли. Соня, дай Кате с собой холодца! Уборку-то, наверно, послезавтра начнём, идёт?

— Да. Послезавтра, — согласился Ян. Хотя не сразу и вспомнил, какая такая уборка. Очень уж в мозгах всё помутилось.

Василия нашли в доме на кровати. Если бы не соседка, что забегала к старику каждый день поболтать, наверно, нескоро бы вспомнили. Сперва его пытались разбудить, хотя ясно было, что человек не будет в такой позе спать. Ну кто спит, сложив руки на груди? Когда поняли, что старик не дышит и тело закостенело, — сильно удивились. Не то чтобы люди мёртвых не видали: звери умирали, рыбы всякие, но человек… нет, такого припомнить не могли. Разговоры какие-то ходили, что, мол, раньше все умирали: поживёт-поживёт человек, брык — и помер. Но своими глазами никто не видал.

Стали думать, что теперь с Василием делать, раз уж он просыпаться не собирался. Постановили закопать в землю — кто-то что-то такое припомнил. Лежал он очень подходяще — только и оставалось вырыть яму поглубже, чтобы поместился, и засыпать. Мноиге плакали: Василий был старик невредный, добрый, гостей привечал. Сам, правда, по соседям не ходил, чаще сидел на лавочке у дома и со всеми проходящими здоровался. Нет, хороший был старикан, дурного слова не скажешь. Без него как-то грустно стало.

Многих запасов Василий не делал, кормился умеренно, грядок у него было всего ничего, а из живности только четверо курей и горластый петух. Их забрали Гриша с сестрой, никто не возражал. Небогатые Васильевы запасы разделили: чего еде-то пропадать. Умереть ему случилось летом, так что до осени за его грядками ухаживала Дарья, соседка, потом она же урожай собрала. Так с тех пор там никто ничего и не сажает — зачем? Своего хватает. Кое-где на Васильевой земле самосейкой вылезли подсолнухи, кустик смородины исправно плодоносил — в конце лета его кто-нибудь да обирал. Рябина у дома никому не была нужна и на ней зимой кормились шумные свиристели. Так и не стало Василия, а почему, отчего — кто ж его знает.

Но с тех пор Дарья, соседка его, стала какой-то тревожной — это все замечали. Часто глядела на опустелый дом, иногда заходила во двор, бродила там, думала какие-то свои думы. Кто-то спросил, не хочет ли она перебраться в Васильев дом, Дарья отчаянно замотала головой: нет-нет, не надо! Ей и в своём хорошо! Однако её туда тянуло, и разговорчивость её куда-то делась, как не было…

История это была давнишняя, года три уже прошло. Ян не особенно думал про Василия, общались от случая к случаю, ничего им друг от друга было не надо. А тут вот сперва Катерина про него заговорила, потом после Игнатовой самогонки опять он вспомнился… чуднó. Но тут опять накатили заботы, убирали хлеб, потом пошли дожди, потом после заморозков солили капусту… И тут как гром среди ясного неба: Дарья умерла.

Катерина вбежала с криком, рыдая, налетела на скамью, ничего не видя, бросилась на кровать, забилась в плаче:

— Да-аша!.. Да-а-аша!

Ян аж молоток выронил. Решил зашить рейкой щель между стеной и потолком: не то чтобы дует, а так, для красоты. И тут Катя ворвалась, здрасьте.

Ян поднял жену, посадил к себе на колени, отнял её руки от лица:

— Чего ты, Кать? Ну-ка вдо-ох, выдох… Вот так, молодец. Давай-ка попей водички. Умница. А теперь рассказывай, что там такое?

— Дарья… — всхлипнула Катерина, — Даша умерла.

— Как Василий? — тупо спросил Ян. Ошалел просто от такой новости. И снова, снова тоненько зазвенело в голове…

— Да-а… Пришли, а она… на крылечке… и не ды-ышит!

Катя снова зарыдала, и Ян принялся вытирать ей лицо, прижимая к себе покрепче. А в голове уже крутились какие-то странные мысли, от которых делалось холодно в животе и хотелось куда-нибудь спрятаться. А может, хлопнуть стаканчик? Нет, в прошлый раз после стаканчика ещё хуже стало!

Так бы он и маялся, не добившись толку от Катерины, но заглянул Игнат и всё объяснил толком. Дарью нашли неживой на крылечке дома: она любила сидеть прямо на ступеньках и греться на солнышке. С утра села — привычное дело. Окликнули, поздоровались — молчит: ну мало ли, задремала. А потом налетел ветерок и бросил ей косынку на лицо, а она не поправила. Тут-то и догадались посмотреть, что да как… Теперь вот надо в землю класть, наверно.

Дарью закопали, а разговоры пошли странные. Они с Василием соседи — может, она заразилась от него? Вроде и времени много прошло, Василия-то уже три года как нет… однако кто знает? Может, это такая зараза долгая? Сидит в человеке, зреет, зреет, а потом р-раз! — и покойник.

Дарьины соседи испугались не на шутку: собрали вещички и съехали. Павел с женой к Гришке перебрались, а Кузьму брат его Пётр на порог не пустил: мол, заразите и нас тоже. Пришлось Кузьме срочно землянку копать и в ней селиться, пока лесу на новый дом заготовит. Предлагали ему старый разобрать да перенести — испугался: а вдруг дом тоже заразный?

В общем, вся жизнь как-то расстроилась. И Катерина теперь вечно ходила хмурая, и Ян ощущал себя странно. Всё чаще звенело в голове тонко-тонко, и уже не нужно было для этого глядеть в сторону Дарьиного дома или вспоминать Василия. Просто само приходило.

Когда ложился первый снег, обычно устраивали праздник. Пекли пироги с капустой, с тыквой, с рыбой, собирались у кого-нибудь, где дом попросторнее, пели, плясали, ну и самогоночку, конечно, пробовали — у кого какая сварилась в этот раз. А тут ни у кого настроя праздновать не было: чаще хмурились и молчали, хотя и урожай удался, и погода стояла что надо. Нет в душе праздника, и всё тут.

Ян ни с кем про свой звон в ушах не говорил: с Катей бесполезно, она сама не в себе, а кому другому скажешь — ещё шарахаться начнут, заподозрят, что у него тоже зараза… И всё же он решился посоветоваться с Игнатом: тот хоть и любит прикладываться к самогонке, а всё-таки по пустякам не буровит.

Игнат нежданному гостю предложил стопочку, но Ян отказался:

— И без того на душе мутно, а после этого самого ещё гаже становится. Я вот чего…

Он замолчал, смешался. Как говорить-то обо всём таком?

Игнат молча ждал. Золотой мужик, всё понимает!

— Я вот чего… — повторил Ян. — Вы в тот раз, ну когда на холодец звали… помню, вы говорили «слава богу»…

— Говорили, — спокойной кивнул Игнат. — Мы так всегда говорим, когда за стол садимся.

— А почему? — спросил Ян и испугался:а ну как сейчас погонит его хозяин вон за то, что не в своё дело лезет!

Однако Игнат никуда его не погнал, а начал объяснять:

— Вот мы с тобой вроде близкого возраста, да? Ты помнишь, когда мы тут поселились?

— Помню, — кивнул Ян. — Как же не помнить?

— А сколько лет назад это было?

— Да сколько… — Ян почесал в затылке. — Много… Мы тогда ещё первое лето в шалашах жили, пока дома строили.

— Верно, — кивнул Игнат. — Весна была — мы посеялись, начали заготавливать лес на стройку. Потом зима, потом ещё зима, потом ещё… да?

— Ну да, — Ян почувствовал раздражение, будто Игнат пытается его запутать. — И что из этого? Ты говори толком!

— Это в двух словах не расскажешь, это показывать надо. Пойдём.

Игнат надел полушубок, сунул ноги в сапоги. Ян тоже оделся, недоумевая, пошёл за ним следом.

Игнат быстро шагал мимо соседских домов, едва отвечая на приветствия. Ян сначала просто молча спешил следом, потом огляделся:

— Мы куда идём?

— К Василию, — не оборачиваясь, сказал Игнат.

Ян встал:

— Не пойду! Там зараза!

Игнат тоже остановился, обернулся к нему:

— Нет там никакой заразы, не бойся. Я у него много раз был уже после того, как его не стало. Пошли, ничего не случится.

Ян хотел было повернуться и убежать, но опять тоненько зазвенело в голове. Будто комарик поёт… близко-близко…

Игнат подождал его в калитки Васильева дома, вошёл, Ян — следом. В доме было сыро, пахло нежилым, но дом ещё стоял крепко. Ничего нигде не прохудилось, не протекло, половицы не просели… Хоть заезжай да живи.

— Вот, — Игнат показал на откос окна возле лавки, на которой спал хозяин. — Так не увидишь, ты пальцем пощупай.

Ян послушно коснулся дерева, ощутил множество мелких трещинок. Провёл пальцами — одна под другой, аккуратно так… Потом дошло: это зарубки.

— Понял, да? — усмехнулся Игнат. — Василий ставил эти зарубки каждую осень, как только ляжет снег.

— Зачем? — тупо спросил Ян.

— Чтобы считать годы. И насчитал… Знаешь, сколько их тут?

— Откуда мне знать! — опять разозлился Ян. — Ты к чему ведёшь?

— Двести тридцать две зарубки, — Игнат будто не слышал его. — Двести тридцать два раза ложился снег. Скажи, — он резко повернулся к Яну, — сколько раз ты делал новую лопату?

— Ни разу, — удивился тот. — Зачем мне новая, у меня одна есть — и хватает.

— Именно. У нас ничего не ломается, не приходит в негодность. И мы сами не умираем. Обычно…

У Яна вдруг голова пошла кругом, он без сил опустился на Васильеву лавку, обхватил голову руками, застонал. Игнат молча стоял рядом, спокойно ждал. Будто… будто знал все эти чувства по себе.

— Ты давно знаешь? — прошептал Ян.

— Нет. Только недавно сообразил. Про зарубки мне Дарья сказала, но тогда она, видно, сама не поняла, что это значит. А потом… поняла.

— И это её убило? — Ян вскинул на него испуганный взгляд. Игнат невесело усмехнулся:

— Нет, тут всё сложнее. На это я пока ответа не знаю.

Ян с трудом поднялся, держась за подоконник.

— И что это всё значит, а? — жалобно спросил он.

— Я тут вспомнил кое-что, — задумчиво сказал Игнат, глядя через давно не мытое окно на заснеженные пустые поля. — Когда-то у нас была другая жизнь. Какая — не знаю, но другая. А потом мы все попали сюда, понимаешь? Нет, вижу, пока не понимаешь. Наша прежняя жизнь кончилась, началась… вот эта. Очень-очень долгая.

— Так это же… хорошо? — неуверенно сказал Ян.

— Тебе хорошо сейчас? — спросил Игнат, и он уже не усмехался — глядел на Яна открыто и печально.

— Н-не знаю, — Ян пожал плечами. — Всё есть, не голодаем, дома хорошие…

— А с тобой Катерина никогда не говорила, что будет, когда вас не станет?

Ян замер. Осторожно ответил:

— Говорила… как-то раз. А что?

— А то! — вдруг разозлился Игнат. — Мы будем всегда! Всегда, понимаешь? Мы будем неизменные, как наши лопаты! Не старея! Не умирая! Не рожая детей!..

Он вдруг поник плечами, оперся о подоконник, обхватил голову большими ладонями.

— Мы живём по кругу, — голос его звучал теперь глухо, тяжело. — Меняется только то, что мы выращиваем и потом едим. А мы сами — не меняемся. И не изменимся никогда. И дети нам не нужны — они же расти не смогут! Они даже в утробе матери не будут расти, потому что мы сами не меняемся. Это вечный круг, Ян. И выход из него — только…

— Смерть, — тихо сказал Ян.

Неужели всё так? Неужели Василий просто захотел уйти? И Дарья тоже? А он… Ян похолодел от внезапного ужаса. А он сам хотел бы уйти? Неизвестно куда, неизвестно насколько и зачем… просто уйти от этого всего. От грядок, полей, холодца… От счастья? Ему вспомнилось, как осенью он испытывал самое настоящее счастье, глядя на подсолнухи и тыквы.

— И тогда, — Игнат будто продолжал рассказ с прежнего места, — мы с Соней вспомнили, что это такое. Это рай. А если есть рай — значит, есть бог. Значит, всё, что у нас тут есть, — это от бога. И мы должны его благодарить. Когда я с тобой урожаем делюсь, ты же благодаришь, так? А почему же мы ему спасибо не скажем?

— А как ему сказать? — ошалел Ян.

— Да вот хоть так, как мы: слава богу. Он же слышит, он бог!

Ян задумался. С одной стороны, звучит разумно, а с другой… это, значит, по воле бога у них нет детей?

Дети… они вообще какие? Что-то смутно шевелилось в голове у Яна, что-то полузнакомое. И опять этот звон…

— Слушай, Игнат, у тебя в голове не звенит, когда ты об этом всём думаешь?

Это само вырвалось — так-то Ян не хотел признаваться в этой своей слабости. Мало ли что подумают, ещё решат, что у него тоже зараза!

— Скорее, шумит, — сказал Игнат. — Сначала ужасно было, потом… привык. И Соня привыкла.

Ян помотал головой. Ну, хоть не один он такой, и то радость!

— А… что же теперь делать-то?

— С чем? — не понял Игнат.

— Ну со всем этим.

— А чего ты хочешь?

Так нечестно! Вернуть Яну его же вопрос!

— А вы чего хотите? Вы с Софьей?

— Ничего, — тускло сказал Игнат. — Ничего мы не хотим. Просто благодарим за то, что есть. Он, конечно, бог, ему, наверно, нетрудно всё это нам давать, но мы же не сволочи, чтобы просто брать и жрать.

Брать и жрать. Яна передёрнуло. Ведь вот этим они все и занимаются: берут и жрут. И запасы делают на случай, если жрать станет нечего.

И тут в голове перестало звенеть и появилась мысль. Новая. И Ян стал её думать. А потом спросил осторожно, чтобы не вспугнуть мысль:

— А вы почему ничего не хотите? Детей там или умереть…

Игнат остро глянул на него, Яну показалось, что он разозлился.

— Потому что мы вспомнили нашу ту жизнь. Ранешную. И лучше пусть так, как сейчас, чем так, как было.

— А как было?

Игнат снова усмехнулся, покачал головой:

— Не расскажу. Это, уж прости, наше с Соней дело. Но после того, как было, мы можем только говорить «слава богу». Его надо славить хотя бы за то, что мы теперь здесь.

И сосед быстро пошёл наружу из Васильева дома. Ян вздохнул и поплёлся следом.

Ночью он спал ужасно. Кошмары одни другого страшнее толпились, будто в очереди, один за другим, чтобы мучить его. Снилось, что они все вместе с соседями сидят за большим столом, на нём разные кушанья, но когда протягиваешь к ним ложку, они превращаются в навоз: коровий, жёлто-коричневый, с застрявшими соломинками... Снилась длинная лестница от земли до неба, и по ней неторопливо шёл вверх Василий, и с каждым шагом постепенно становился моложе, превращался из старика в юношу, а потом пропал в небесной черноте.

Снилась тёща — тёща! Он её вспомнил! Она стояла посреди коридора в своём заношенном кимоно, с фигушкой из волос на затылке, и кричала на Катю, а Катя молчала, как неживая, только плакала, и рядом, хватаясь за Катин рукав, рыдал Алёшка: личико маленькое, красное, рот широко раскрыт, и слёзы и сопли ручьём… И так захотелось Яну подхватить на руки Алёшку, дать тёще со всей дури леща, взять Катю за руку и увести навсегда из этого дома и больше никогда не возвращаться, никогда!

Проснулся он оттого, что Катерина трясла его за плечо и причитала:

— Что ты, что ты, родной? Янчик, ты что? Не надо, всё хорошо, всё хорошо, Янчик, её тут нет…

Ян поднял голову от подушки — вся наволочка промокла. Он поглядел чумными глазами на Катерину:

— Ты про что?

— Про маму, — твёрдо сказала Катерина, глядя ему в глаза. — Она сюда не придёт. Она больше ничего нам не скажет.

— Ты… помнишь? — обалдело спросил Ян.

— Я вспомнила, когда ты во сне закричал. Ты кричал: «Алёша, Алёша, иди ко мне», — и я вспомнила.

Катины глаза были сухи, но Ян чувствовал, как дрожит её маленькая рука, которой она его обнимает.

— Иди сюда, роднуля, — он обнял жену, прижал к себе покрепче, уткнулся носом в её волосы. Какая она нежная, как мята, как малина… — Я всегда с тобой. Не дождутся.

— Не дождутся, — невнятно согласилась Катя у него под рукой.

Так и заснули.

Жить, как раньше, Ян уже не мог. Он вспомнил всё: свою «ранешную» жизнь с раннего детства, потом их совместную жизнь с Катериной, рождение детей, ссоры с тёщей, лихорадочный отъезд из города в ожидании обстрелов, и как они ютились в общаге, и как он возвращался через границу за тестем, упрямым идиотом — чего сразу не уехал, чего ждал… Только вот что было потом, так и не вспомнил.

Изобильный урожай больше не радовал. Ян ел испечённый Катей хлеб и всё повторял про себя: «Брать и жрать». Неужели же это вот сытое прозябание — и есть их новая жизнь, которой они живут двести с лишним лет?.. Если это рай, что же такое ад! Если это бог придумал, что же он за свирепая сволочь?!

А ещё он поймал себя на том, что прежде, чем сесть за стол, ищет глазами детей. И Катерина увидела и поняла эти его взгляды. День или два она молчала, а потом вечером, когда уже проверили птичник и собирались спать, вдруг сказала:

— Я больше так не могу. Я не могу без детей. Почему они не с нами? Почему бог нас разлучил? За что?!

— Тихо, тихо, Катя, — Ян поскорее обнял её, пока не разревелась. — Я не знаю, как это всё устроено, но мы всё узнаем. Только сперва ты мне скажи кое-что. Когда я… в общем, я, видимо, умер… да?

— Я так и не узнала, — прошептала Катерина. — Ты уехал, и больше не было звонков ни от отца, ни от тебя. Я пошла в полицию, там приняли заявление, и всё, никаких следов. Мы ждали до весны, потом я решила поехать туда… ну, к отцу, меня отговаривали, а я всё равно решила ехать. Думала, как это устроить, с кем дети будут, ну и вообще. А потом... ночью… у меня сильно-сильно закружилась голова… и всё, больше не помню.

— Так, может, детей нету, потому что они не умерли?

— Как не умерли? Ты же сам сказал: двести лет!

Ян покачал головой:

— Это здесь двести лет, а там? Мы же ведь не дома, мы где-то… в каком-то другом мире.

Катя схватила его за руки:

— Как нам узнать, как? Как докричаться до этого проклятого бога?!

Ян встал посреди комнаты и чтобы были мочи закричал:

— Бог! Эй, бог! Если ты есть, поговори со мной! Нам не нужен твой рай!!

И сразу же ему стало нестерпимо стыдно. Он почувствовал себя глупцом, доверчивым глупцом, который верит в справедливого боженьку и чуть не молится ему. Захотелось разбить себе голову об угол, чтобы только забыть этот позор… Да ещё на глазах у Кати… бедная Катя, у неё муж идиот…

Ян замычал от своей внутренней муки, обхватил голову руками, закачался на одном месте, разрываясь от тоски и бессилия. И наткнулся на что-то тёплое. Мохнатое. Живое.

Он шарахнулся, потерял равновесие — повезло, что сзади оказалась лавка. Катя сидела в кресле, в глазах ужас. На ковре у стола расположился леопард. А может, ягуар, кто их там разберёт. Здоровенный, чёрный… пантера, в общем. Синие глаза зверюги глянули прямо на Яна.

— Ну и что молчишь? — Голос у зверюги был мужской, низкий, какой-то театрально поставленный. — Я есть, ты есть — можем говорить. Или ты раздумал?

Ян встал на ноги, шагнул к пантере и сделал то, что никогда бы не решился сделать, если бы уверен был, что он в своём уме. Потрогал пантерью спину, лапу, ухо… Тёплое. Шерстистое. Пантера дёрнула усами:

— Всё, убедился? Тогда больше не надо, пожалуйста, меня лапать. Не люблю.

— Ты кто? — упавшим голосом спросил Ян и сел обратно на лавку, подальше от зверя.

— А ты кого звал? — Кот мигнул синим глазюками, дёрнул усами.

Ян ощутил, как горят уши и щёки: это что же, он взывал к богу, а явилось вот это вот?! И ещё издевается? Он тяжело задышал, наливаясь злостью.

Неясно, чем бы это кончилось, если бы не Катерина. Бочком-бочком она выскользнула из кресла, добралась до буфета, вытащила корзинку с остатками ужина:

— Хо… хотите пирога с рыбой? Свежий…

— Хочу, — сказал кот. — Люблю с рыбой.

Катерина положила пирог на широкое деревянное блюдо, кот проглотил еду буквально одним движением, облизал усы:

— Очень вкусно, спасибо.

— Вы не станете нас… есть? — робко спросила Катя.

Зверь вытаращился на неё:

— Вас-то зачем? Вы вроде поговорить хотели? Если раздумали, то спасибо за угощение, да я пойду восвояси. Доброй ночи.

Он встал на лапы — до чего же громадная тварь! Ян отодвинулся к стене и Катю потянул за собой. Зверь повернулся к ним хвостом и начал таять в сумраке неосвещённой комнаты…

— Стой! — крикнул Ян. — Я хотел поговорить с богом!

Кот проявился обратно, обернулся:

— Тут я вам не помощник: бога нет. Богов тоже.

Ян опять почувствовал прилив злости:

— Я хотел поговорить с тем, кто загнал нас сюда! Если это ты…

— А-а, вот оно что, — кот уселся перед ним, обвил хвостом мощные лапы. — Это другой разговор. Об этом я говорить могу, я представитель той силы, которая создала для вас это место.

— Силы? — нахмурился Ян. — Какой ещё силы?

— Хм, — задумался кот, — как бы вам это рассказать-то, чтобы не запутать? Может, вы зададите вопросы? Так будет проще. А я потом расскажу, что останется непонятным.

— Хорошо, — решился Ян. — Где наши дети?

— С нами.

— Где с вами?! — вскрикнула Катя. — Я хочу их увидеть!

— Хорошо-хорошо, кричать-то зачем. Я их позову. Но, может, вы всё-таки зададите все вопросы? А потом с детьми будете общаться. Идёт?

— Где мы находимся? — жёстко спросил Ян.

— В искусственном мире, изображающем подобие Земли.

— Почему мы здесь?

— Вы этого хотели.

— Я такого не хотел!

— Хотел, — покачал головой кот. — Вспомни: у нас был разговор об этом.

И Ян словно рухнул в вязкое, прохладное, упругое, как застывший клейстер. Он барахтался там, пытаясь выбраться на свет — да, впереди он видел свет, но не в конце тоннеля, как иногда говорят о моменте смерти, а как если бы солнце вставало над краем… чего-то.

И кто-то задавал ему вопросы, а он твердил одно:

— Да чтоб оно всё провалилось, чтобы эта клятая Земля сгорела! Жить я хочу, спокойно жить, понимаете, вы?! Кто там наверху! Жить! Как человек! С женой! Как все люди должны жить: на земле, без этих ваших цивилизаций, устал я от них… От города устал. От выстрелов устал. Просто работать на земле, и чтобы никто, слышите, никто мне был не указ! Покоя хочу. Покоя.

Ян знал это чувство. Оно появилось в последние годы, когда уже было понятно, что всё летит в чёрную дыру, что ничего никогда не будет хорошо, ничто не наладится. На полном серьёзе задумывался о том, чтобы уехать с семьёй в глухомань, выстроить домик и жить пусть как древний человек, только бы не видеть вот этого всего. Никуда не маршировать, ни за кого не голосовать, ни за что никому не платить. Покой. «Покой и воля», как у поэта сказано. Раз уж «на свете счастья нет».

— И что, стало не по слову твоему? — иронически спросил кот. — Ты не живёшь с женой на своей земле, никому не подвластный? Или еды мало? Или дожди не вовремя идут?

— И это всё?! — взорвался Ян. — Всё, что вы могли дать?!

— Нет, — огрызнулся кот, — это всё, чего ты просил. И про детей я, кстати, тогда не слышал ни слова.

Ян замолчал, переживая свой гнев. Тогда спросила Катя:

— А остальные? Игнат, Соня, Григорий с Павлом? Они как?

— Вам зачем? — хмыкнул кот. — У них своя жизнь, у вас своя. Впрочем, чего там тайны разводить! Они хотели того же, что и вы: покоя и воли, жизни на своей земле.

— Но почему мы не могли родить здесь детей?

— Потому, — ухмыльнулся кот, — что вы ещё не полностью живые. Пока что вы — заготовки самих себя.

Ян взорвался:

— Да что ты знаешь вообще о нашей жизни, ты, животное?! Ты человеком-то не был, не жил, как мы, не знал этого всего…

Кот слушал его, подёргивая кончиком хвоста, но никак не возражал. Когда Ян остановился перевести дух, зверь спокойно муркнул:

— Я прожил триста четыре человеческих жизни. От времён, когда твои предки только-только с дерева слезли, и до эпохи после твоей смерти. Ты обо мне ничего не знаешь. Ты полон самодовольства и уверен, что, даже когда ты помер, вселенная крутится вокруг тебя. «Я, мне, меня»… А детей в посмертие позвать забыл. Забыл, Катерина?

Катя вздрогнула, сжала руки, сложенные на коленях. Чем дольше кот глядел на неё, тем ниже она опускала голову.

— Что молчишь? Ты ведь не забыла. Ты тоже делала выбор. Расскажи про свои желания, желания Яна мы уже слышали.

Катерина молча помотала головой.

— Хорошо, — зверь перевёл взгляд на Яна. — Твоя жена, когда её спросили, чего она хочет, сказала, что хочет того же, что и ты. Но не спросила, чего именно ты захотел. Понял, дурень? Ты не захотел, чтобы дети присоединились к вам, а она тебя поддержала. Вслепую, да. Поэтому ей и не хватало здесь… как это у вас говорилось? Топота маленьких ножек. Она страдала, хотя не помнила, отчего.

Катерина заплакала. Тихо, молча — так плачет окно в оттепель. Ян растерянно смотрел на неё, раскрыл даже рот, но не знал, что должен сказать. Кот фыркнул:

— Вот поэтому я и говорю, что вы заготовки живых. Вы не знаете себя, вы не знаете друг друга, вы не любите детей...

— Люблю! — сипло закричала Катерина.

— Не любите, — зарычал кот. — Но может научиться. Может, они сами вас научат… Они это умеют!

— Ты-то что в этом понимаешь? — устало спросил Ян. Чувствовал он себя так, будто из него все кости вынули, и не на что опереться, чтобы снова стоять прямо.

— Они учили меня, — просто сказал кот. — Они старше меня, опытнее, мудрее. Они в числе создателей нашего народа.

— И… как они там оказались после смерти? — вяло удивился Ян.

— Почему после смерти? Они не умирали. Поговори с ними. Если говорить теми словами, которые ты выбрал в самом начале, они — ваш бог.

Они вошли в дверь, как люди. И даже выглядели как люди. Но Ян понял сразу, без сомнений: людьми они давно быть перестали. Потому что дом расступился перед ними, и ему было позволено принять этих… нет, не гостей, конечно. Они — не гости. Они хозяева всему. И кот поднялся, вежливо наклонил чёрную башку с тяжёлой челюстью:

— Ири, Ал, вы быстро.

— Привет, Диего, привет, — женщина очень по-свойски ловко, уютно опустилась на пол рядом со зверем, обняла его. — Ты уже всю историю пересказал?

— Даже не начал, — смутился кот.

— Тогда мы сами, — мужчина подошёл к Яну и Катерине, и от его взгляда глаза в глаза у обоих по очереди закружилась голова.

— Мама, папа, хорошо, что вы нас вспомнили. Мы скучали.

— Скучали, скучали, — кивнула женщина. — Но вы нас не звали — что тут можно поделать…

Ян глядел на этих двоих. Его дети. Сын и дочь. Похожи… внешне похожи на него с Катериной. Но внутри — не то. Совсем не такими были Алёшка и Ирочка! Простыми были, светлыми, весёлыми… Иногда хныкали, конечно, не без того, но вот такого холодного величия в них и быть не могло. Это обман какой-то, хитрость. Проклятый кот его обманул.

— Вы кто? — хрипло спросил он.

Двое переглянулись. Потом дружно уставились на зверя:

— Что тут у вас творится?

Мужчина охватил взором Яна, всмотрелся во что-то в нём, покачал головой:

— Папа, ты не веришь нам. Мы не такие, каких ты ждал. Но мы прожили после вас ещё много столетий, не можем ведь мы оставаться малышами.

И тут Катерина бросилась к нему, обняла, зашептала в широкую грудь:

— Алёшенька… Алёшка…

— Мама, не плачь, — он погладил её по волосам, обнял за плечи, усадил назад в кресло. — Чего теперь-то плакать? Встретились же, все живые, всё в порядке. Вы теперь сможете жить как хотите… где хотите.

— Как вы там после… после меня? — смущённо спросила Катерина.

— Нас забрал дядя Марат и вырастил, — сказала женщина. — Мы потом вместе с ним работали, когда уже всё полетело к чертям, потом всё чинили…

— Какой ещё дядя Марат?! — вклинился Ян.

— Ты его не знаешь, вы не встретились тогда, — спокойно объяснил Ал. — Он работал на «скорой». Когда маме стало плохо, мы вызвали «скорую», но мама не дождалась, умерла. А дядя Марат нас взял под опеку. Мы вас познакомим попозже.

— А… потом что было? — туповато спросил Ян.

— Потом был апокалипсис, — смакуя звучное слово, сказал Ал. — Не в смысле «конец света», а в буквальном значении: срывание покровов. Открылось, что мир дальше существовать в заданных условиях не может. И мы его перестроили.

— Многие не верили, что всё, станция конечная, — рассмеялась Ири, — требовали, чтобы им всё вернули как было… Но в общем тогда мир людей кончился.

— И… что теперь с Землёй?

— Да ничего, крутится. Просто мы там давно не живём.

Катерина с тревогой вгляделась в лицо Ала:

— Вы что, на Марсе, что ли?..

Дети снова переглянулись, и в этом взгляде была какая-то усталость.

— Мам, мы не люди давно, — объяснила Ири. — Нам не нужны земли с марсами, мы себе пространства создаём в потребном количестве. Как вы рассаду сажаете.

Ян встал, снова сел, снова встал. Хрустнул пальцами. Глянул снизу вверх на Ала: здоровенный он всё-таки, в кого только вымахал такой оглоблей!

— Значит, вы там пространства… сажаете, а мы тут — тывку растим, так?!

В нём опять начал подниматься гнев, попёр, как тесто из квашни, даже в висках заломило:

— Мы тут пашем, сеем, а вы…

— А мы вас с разу с собой звали, — спокойно ответила Ири, — только ты не стал вникать. Ты хотел покоя, а не нашей жизни. Она у нас очень беспокойная, честное слово. Но если вы уже отдохнули, идёмте с нами…

Но Ян уже не мог так просто унять свою ярость:

— Это вы хорошо придумали: родителей, значит, запереть в искусственном мире, а самим жить в своё удовольствие! Нечего сказать, хороши детки, воспитали мы вас!.. Мы тут руками, — он потряс этими самыми руками перед лицом Ири, — руками землю копаем! Руками хлеб жнём! Всё, что есть, тяжким трудом добываем! А вы!..

Он сжал кулаки и бросился на Ала — на дороге поднялся кот Диего, грозно забил хвостом по бокам:

— Тихо. Без рукоприкладства.

Ян отступил, обессиленно рухнул на скамью, уронил руки меж колен.

— Ясно всё с вами. Мы, значит, тут навеки обречены тыквы сажать, а вы там новый мир строите. Нет простому человеку никакого житья, ни в прошлом, ни в будущем...

— Мам, пойдём отсюда, — предложила Ири, потянула Катерину за руку. — Папа немного остынет, подумает и тоже придёт. Ему эти тыквы уже поперёк глотки встали.

Катерина встала, растерянно огляделась:

— А как же хозяйство? Курочки, свиньи…

— Мама, — улыбнулся Ал, — они же симуляция. Ненастоящие. Настоящие здесь — только вы. Люди.

— Янчик, — Катерина взяла его за руку, подёргала. — Пойдём, а? Чего тут дальше-то сидеть. С детками пообщаемся, мир посмотрим. Раз мы с тобой не стареем, может, поучимся ещё чему-нибудь, профессию новую освоим. Что мы в эту землицу упёрлись рогами? Ну Ян, ну идём, ну что ты…

Она снова заплакала — в который уже раз за вечер, и откуда только слёз хватает? Обняла мужа, потянула за собой. Ян не шелохнулся.

— Иди, если хочешь. А я с этими… надменными потомками… никуда не пойду. Бросили родителей где попало, теперь явились прощения просить…

Вспышка ударила даже не по глазам — по всем нервам. Грохнуло так, что стёкла не выдержали — осыпались наружу блестящей пылью. Кровля съехала вниз про стропилам, в комнату заглянули звёзды.

— Ян Конецкий, — произнёс невозможный тяжкий голос, придавивший к земле. — Ты, конечно, во власти сильных переживаний, но оскорблять нас не смей. Тебе трижды сказано: идём с нами. Ты сам отказался от предложенного и выбрал своё.

Ян обнаружил себя сидящим на полу в обломках скамьи. Пошевелился — под ним захрустело. Ири стояла над ним, он точно знал, что это Ири, но видел её как… наверно, как струну, протянутую из каких-то преисподних глубин в небо. Сияющую, колеблемую струну.

А сын был такой же, как раньше, человекообразный. Он наклонился к отцу, протянул руку, рывком помог ему встать на ноги:

— Вы дали нам нашу жизнь, а мы даём вам нашу. В этом для родителей нет никакого позора. Только обижать нас вот так, прямым враньём, больше не надо, хорошо? И прощение ваше на мне нужно, на нас вины нет.

Диего подошёл поближе, ткнул Яна в бедро лобастой головой:

— Они вашему миру отомстили за то, что он вас убил. Вендетта, — и рассмеялся, опасно обнажив сахарно-белые клычищи.

И тут прорвало Катерину:

— Диего, погодите… можно я спрошу? А Василий — с ним-то что случилось? Он по-настоящему умер?

— Да ушёл он просто, когда надоел покой, — вздохнул кот. — Посчитал годы, ужаснулся, позвал нас и сказал, что хочет настоящей жизни. А перед этим Дарье всё рассказал, как смог. Вот они и пошли дальше жить. И вам явно пора, вам же тесно тут, с тыквами.

Ири стала обратно человеком, обняла отца за плечи:

— У вас внуки, между прочим. Много.

Это Яна добило. Он решительно наступил на обломки мебели — раздался треск. На ходу смахнул не глядя миску со стола — к деревянному крошеву добавилось глиняное.

— Ну давайте. Умирать-то как надо? Самому или…

— Хватит умирать уже, идём, — Ири крепче взяла его руку.

И всё кончилось.

2023