Всё плохо

Сейчас, с высоты собственного опыта и прожитых лет, я понимаю, что моя жизнь не задалась с самого начала. Меня родили в понедельник. Не знаю, о чём думала моя мать, почему врач, принимавший роды, не стимулировал их в воскресенье или не переложил на вторник, но факт остаётся фактом — я родился в понедельник и оттого вся моя дальнейшая жизнь пошла наперекосяк.

С младенчества меня обманывали, наказывали, запрещали делать то, что я хочу, а вместо этого требовали исполнять какие-то непонятные и неприятные обязанности. Едва осознав себя, я понял, что всем что-то должен. Неудивительно, что рос я в глубочайшем разочаровании от самой жизни и тех людей, которые меня окружали.

Мама норовила накормить меня невкусными, но питательными смесями, отец любил давать вместо соски свой собственный палец, бабушка шлёпала по попке, говоря, что стимулирует пищеварение. От меня требовали ходить исключительно на горшок, не запихивать в рот разные прикольные предметы, не нюхать забавные флакончики на столе матери, не плакать ночами, даже если у тебя режутся зубки. Как я вообще тогда выжил наперекор всем трудностям и стал взрослым — не понимаю!

По мере того, как я взрослел, жизнь раскрывалась передо мной со всё более страшной стороны: то заставит ходить в детский сад, то — учиться читать и писать, потом — одиннадцать лет каторги в среднем учебном заведении, и, под конец — университет, дембельский аккорд моего несчастного детства. С каждым годом мой долг перед семьёй, обществом, всем миром только увеличивался, пригибая к земле и не давая вздохнуть полной грудью.

Всё это время я страстно мечтал избавиться от токсичных родителей, от их абьюза и глупых требований, начать самостоятельную, полную радости взрослую жизнь. Но когда я, наконец, сбежал от семьи в большой город, внезапно обнаружил, что и взрослая жизнь не так сладка, как мне казалось. Она также полна странных запретов и нелепых табу, обязанностей и долгов. Я понял, что сколько бы тебе не было лет, всё будет плохо, всегда плохо.

Постепенно я свыкся с мыслью о том, что ничего хорошего от жизни ждать нельзя, что я обречён влачить беспросветное существование до самой смерти, и, не то чтобы смирился, но научился сосуществовать с этой реальностью. Я нашёл работу, неплохо зарабатывал, снял квартиру, которую обставил по своему вкусу, иногда встречался с девушками, но серьёзных отношений не заводил. У меня никогда не было любимой, как не было и настоящих друзей — так приятели, с которыми можно провести время, но не доверишь тайны. Я жил сам по себе и даже гордился своей асоциальной позицией, считая её признаком собственной гениальности. Мой стакан всегда был недолит наполовину.

Так продолжалось, пока мне не исполнилось тридцать. А потом случилось то, что случилось...

Не знаю, кто придумал эти чёртовы корпоративы! Кому нужны эти глупые собрания псевдодружным трудовым коллективом, которые, якобы, способствуют сплочённости и сближают совершенно разных по духу, настроению и привычкам людей? Да ещё и разного возраста и социального положения! Бред! Ничего, кроме дополнительного повода нажраться, я в этих мероприятиях не вижу! Вот что общего может обнаружиться за столом у меня, нормального тридцатилетнего мужика, и главного бухгалтера, старушки лет восьмидесяти, которая всю жизнь проходила в шерстяных чулках навыпуск? Да ничего! Но приходится ходить, соответствовать, ничего не поделаешь, если, конечно, не хочешь побыстрее закончить трудовые отношения с наивным работодателем, верящим в корпоративное братство. И всякие уважительные причины, вроде, у меня гонконгский грипп, не прокатят, проверено.

Когда Вадик подошёл ко мне в конце очередного тусклого рабочего дня и, заговорщицки подмигнув, сообщил, что приближается днюха у нашей горячо всеми любимой (а тайно ненавидимой) Госпожи, так мы за глаза звали генеральную, о чём она прекрасно была осведомлена и всячески поддерживала свой образ, я сразу понял, к чему идёт дело:

— Сколько? — с тоской спросил я, понимая, что начинается очередная чёрная полоса в моей жизни, которая характеризуется всего двумя словами: «Всё плохо». И сколько она продлится — непонятно.

— По пятёре с носа, — хитро улыбнулся Вадик, наш сисадмин, а по совместительству активист-аниматор и организатор всех подобных недостойных сборищ, и торопливо добавил, на корню пресекая возможное возмущение: — Совсем не много. Это же не просто очередной день рождения — юбилей! Круглая дата! Так что пятёра — это минимум. Но ты не поверишь, какой мы подарок подобрали нашей старушке!

— Даже знать не хочу! — решительно отмёл я предложение посплетничать и безошибочно вытянул из кармана требуемую бумажку — а как можно ошибиться, если она там единственная? Была... — Держи! Когда, где и во сколько?

— В пятницу, в шесть, в Новосибирск-сити, — скороговоркой ответил довольный моей покладистостью Вадик, что-то проворно записывая в смартфоне. — Форма одежды — парадная, но не строгая. Сам понимаешь, Лидия Гавриловна любит офис-казуал.

Он снова подмигнул и убежал вглубь офиса, выискивать очередную жертву.

Я печально вздохнул и попытался сосредоточится на деталях договора, который курировал уже два месяца. Клиент никак не созревал, хотя все мыслимые сроки прошли, а холодильное оборудование, продажей и установкой которого мы, собственно, и занимались, покрылось на складе толстым слоем вечной мерзлоты. Мысли разбегались, стройные ряды цифр плясали канкан, а строгие и лаконичные фразы стали вдруг казаться горячечным бредом. Да что же за день такой?! Не мог что ли проклятый Вадик подойти хотя бы в четверг! Какая ему разница, когда содрать с меня деньги?! Нет, обязательно нужно испортить настроение в начале рабочей недели, в понедельник! Вот и как мне теперь целую неделю работать с таким настроем?!

Я поймал в импровизированный прицел пальцев крышу соседнего небоскрёба, по которой лазили и копошились ремонтники, задержал дыхание: бум! бум! бум! Людишки попадали, я никогда не промахиваюсь, мысленно! Но настроение эта победа не исправила. Я с досадой закрыл файл договора и отправился пить кофе.

Несмотря на такое гнетущее начало, неделя пролетела на удивление спокойно и быстро. Раз, два, три, четыре, пять — вот и пятница опять! Одно в этой жизни мне безумно нравилось и не вызывало внутреннего протеста — время с каждым прожитым годом летело всё быстрее и быстрее, превращая дни в смутно запоминающуюся череду тривиальных событий и до смерти надоевших деловых встреч. И это было прекрасно. Чем быстрее проживём этот год, тем раньше начнётся следующий, потом ещё один, а там, глядишь, скоро и о месте в колумбарии придётся задуматься. Летят года, неудержимо летят, попирая все законы физики и относительности. Давно ли я закончил универ? Не помню, наверное, давно. А кажется, будто вчера. Мечтательно потянувшись, я захлопнул дверцу аэротакси и, задрав голову к небу, попытался сосчитать этажи небоскрёба Новосибирск-сити, что навис надо мной равнодушной стеклянной громадой. Ожидаемо сбился на третьем десятке.

— Вань! Чего застрял? Ты не в холодильнике! Идём быстрее! Почти все уже на месте! — голос Никиты, коллеги-продажника из соседнего отдела, вырвал меня из задумчивости. — Побежали, а то, не дай бог, Госпожа прежде нас придёт! О премии тогда точно можно будет забыть!

Мы прошли в просторный холл, как всегда полный суетливого народа, протолкались к лифтам, и, дождавшись своей очереди, стремительно вознеслись на сотый этаж. Нет, Лидии Гавриловне не исполнялось сто лет, всего лишь шестьдесят, но сотый этаж — это же красиво! Статусно! Там самый престижный банкетный зал в городе. Мне было плевать, где пьянствовать, хоть в подвале, но моего мнения никто не спрашивал, да я и не особо рвался его афишировать. Ладно, пусть будет сотый, не пешком же подниматься!

Арендованный банкетный зал был полон. Играла тихая, ненавязчивая музыка, меж длинных белоснежных столов медленно плавали лебеди-официанты. Я огляделся. Доброй половины собравшихся я почти не знал, так пересекались в офисе или на складах пару раз за три года службы и всё, а вот худшая половина коллектива, с которой я сталкивался ежедневно, была вся в наличии и неприятно оживлена. Неугомонный Вадик о чём-то шептался с девушками из колл-центра, то и дело глупо подхихикивая и косясь на огромное сооружение в центре зала, до поры до времени сокрытое от любопытных глаз позолоченной тканью и обвязанное красными лентами. Не иначе — тот самый подарок. Судя по размеру, действительно что-то значительное. Надеюсь, это не холодильник, а то ведь Госпожа может и не оценить юмор.

Ощутив в груди непреодолимое желание что-нибудь разбить, я торопливо протиснулся к столу продажников и плюхнулся на кожаный стул. Глотнул шампанского, потряс руки коллег, возбуждённых и потому излишне многословных, и, откинувшись на спинку, стал изучать женскую часть собрания. Просто так, без задних мыслей, от нечего делать. Интересно, кто же сегодня порадует нас стриптизом? Хорошо бы Маринка! Юная секретарша, появившаяся в фирме полгода назад, до сих пор оставалась для меня тёмной лошадкой. Очень симпатичной лошадкой! Аккуратная, тихая, всегда вежливая, она ни с кем не сблизилась за это время и не стала героиней сплетен, что само по себе странно. Знаем мы таких тихонь! С виду — конфетка, внутри — хрен с горчицей. Вот интересно, с кем же она мутит? Я живо нарисовал в воображении картину, как изящная белокурая Марина целуется взасос с толстым и лысым, вечно потным Михалычем, нашим коммерческим директором, и поморщился: смотрелось, как фильм ужасов. Может с Филиным? Хотя накаченного красавца из группы логистики, по слухам, привлекает иной типаж. Но будем толерантны, кхе-кхе, не моё это дело. Да и неправда это, просто сплетни! Тогда, с кем?! Холостых у нас — каждый второй, но и женатиков нельзя сбрасывать со счётов. А какое мне до этого дело, собственно? Почему меня это волнует? Что в этой Марине такого уникального? Девушку на вечер, если приспичит, я всегда найду, а затевать шашни с коллегами, тем более с такими красивыми и правильными — чревато. Так не заметишь, как с кольцом на пальце проснёшься. Как будто мало мне иных бед в этой жизни!

Раздавшийся вокруг шум аплодисментов и отодвигаемых стульев вырвал меня из полусонного состояния — в зал входила Госпожа! О, Господи! Как же она вырядилась! Вадик метнулся к микрофону, потребовал внимания, и понеслось: куча ненужных, льстивых фраз о том, как мы любим и уважаем, как гордимся выпавшей честью работать вместе, как надеемся, что дорогая Лидия Гавриловна нас никогда не покинет, обрушилась на мои несчастные уши. Я стоял, как все делал вид, что отбиваю ладошки, а сам мечтал поскорее оказаться дома, в уютной, пусть и съёмной квартире всего лишь на пятом этаже крохотного тридцатиэтажного домика, и лежать на диване, бездумно таращась в стереовизор, попивая холодное пивко и закидывая в рот любимый арахис. Вот как должен проводить свободный вечер пятницы всякий уважающий себя человек!

Наконец, Вадим закончил, поклонился и передал микрофон директрисе. Ответное слово Госпожи оказалось столь же бессмысленным и лживым, но хоть не таким продолжительным. Лидия Григорьевна вкратце, как она умеет, назвала всех нас болванами и дегенератами, так я это услышал, хотя остальные были в полном восторге, видимо слыша что-то совсем иное, и предложила приступать к празднику.

Но не тут-то было. Вадик закусил удила, отобрал у юбилярши микрофон, и вместе с Ирочкой и Настей, теми самыми подружками из колл-центра, направился к подарку.

— А теперь, внимание! — напустив в голос таинственности произнёс Вадик на весь зал. — Настаёт самая торжественная часть нашего вечера! Необыкновенный, сказочный сюрприз! Дорогая наша Лидия Гавриловна! Замечательный наш человек! Вы не поверите, как мы все сильно вас любим, просто обожаем! И как долго мы готовились к этому знаменательному дню, выбирая самый лучший, достойный вашей красоты, ума и таланта руководителя подарок! Алле-оп!

С этими словами Вадик жестом заправского фокусника сдёрнул позолоченную ткань, ленточки с которой предусмотрительно развязали девчонки. Раздался восторженный гул, тут же растерянно смолкший. Даже музыка в зале, казалось, заиграла потише. Все онемели, надо полагать, от неземного восторга. Ещё бы! Посреди зала стоял и отсвечивал червонным золотом огромный, восхитительный унитаз, чудо современной техники. И не просто унитаз, а выполненный в образе кресла — с кожаной, тоже золочённой спинкой, такой же сидушкой, с массивными подлокотниками и блоком-ванночкой для массажа ступней. Унитаз-кресло! Или кресло-унитаз? Сразу и не поймёшь, как назвать это чудо инженерной фантазии. И как это, прикажите, понимать?! Чую, всё плохо, всё очень плохо!

А Вадик, словно не замечая всеобщего изумления, принялся восторженно описывать многочисленные положительные качества нашего общего подарка, о сути которого до сего момента, кажется, знал он один, особенно упирая на тот факт, что теперь дорогой Лидии Гавриловне не придётся даже покидать свой любимый кабинет для свершения некоторых интимных дел. Зачем, с такой-то зверюгой под попой? В какой-то момент мне даже показалось, что расшалившийся Вадик предложит Госпоже испытать унитаз прямо тут, под наши восторженные аплодисменты, но, видимо, деликатный прибор всё-таки требовалось сперва подключить к коммуникациям, а потому наш аниматор ограничился тем, что торжественно вручил директрисе ключи от подарка, как будто дарил не унитаз, а минимум автомобиль премиум класса.

Оглядывая коллег, я сообразил, что подарок оказался сюрпризом только для меня, остальные хоть и выражали удивление, но делали это наигранно, для проформы. Ну правильно, ведь это я у нас такой нелюбопытный, что отказался слушать Вадика, когда тот порывался похвастать подарком! Другие наверняка давно знали детали и всю неделю смаковали предстоящее торжество. Я перевёл взгляд на Госпожу. Лидия Гавриловна держалась молодцом — она вежливо улыбалась, кланялась и говорила слова благодарности. Но за всей этой мишурой проглядывало откровенное недоумение пожилого человека, и я понимал её сомнения. Ну вот как отнестись к такому двусмысленному подарку?! С одной стороны — это унитаз, предмет деликатный и очень интимный, который не принято выставлять на всеобщее обозрение, с другой — вещь несомненно очень дорогая и статусная. Я буквально видел, как шевелятся извилины директрисы: «Издеваются?! А если нет? Кто их поймёт, это поколение Фу! Может они от чистого сердца? И что делать? Устроить скандал? Нельзя. Потеряю лицо. Сделать вид, что я в восторге? Тяжело».

В какой-то миг мне даже стало немного жаль Лидию Гавриловну. В принципе, она не такой плохой человек, хотя отношение к ней в компании неоднозначное. Строга, иногда даже слишком, умеет наказать, но и поощрить отличившегося при случае не постесняется. Требовательна, а как иначе удержать в уздах нашу буйную компанию? Вот зачем они так с ней? Всё-таки пожилой человек, заслуживает хоть капельку уважения. Да и работать нам с ней ещё. Я осуждающе покачал головой и запрокинул рюмку водки, чтобы немного успокоиться и перестать относиться ко всему серьёзно. Кажется, помогло. Взгляд прояснился, мысли тоже, я даже улыбнулся соседу, который открыто восхищался унитазом и мечтал когда-нибудь накопить на такую же игрушку. Дебил.

Лидия Гавриловна собралась с силами и произнесла тост, старательно избегая обсуждения подарка. Похвалила инициативных, предостерегла ленивых, корпоратив потёк по накатанной. Очень скоро коллеги развеселились и расслабились, начались танцы, в углу о чём-то шумно спорили Вадик и Филин. Скорей бы стриптиз. Или драка. Или, лучше всего, драка со стриптизом.

Мне было плохо. Я откровенно скучал, иногда прикрывая рукой зевоту, которую не мог побороть никакой алкоголь. Да и сколько я там выпил? С гулькин нос! Ну не люблю напиваться, что поделать, такой я несовременный человек. А если бы любил, то давно бы спился и в приступе жалости к своей никчемной судьбе сотворил бы с собой что-нибудь непотребное. Например, шагнул бы с крыши. Или покромсал бы себя шредером. Или что-нибудь ещё, столь же вульгарное. Как же всё плохо!

Тогда я не знал, что всё плохое только начинается, что судьба готова подставить мне очередную подножку, а вместе со мной — и всему человечеству. Но роковой момент неуклонно приближался. Запал был подожжён, часы тикали...

— А вы почему не танцуете? — услышал я чей-то, не лишённый сексуальности голос за спиной. Обернулся.

— А, Мариночка! Прекрасно выглядите сегодня!

И чего этой блистательной красавице надо от меня, такого всего из себя скучного и стареющего? Шла бы к своему Филину, или, всё-таки, к Михалычу? Неужели мои тщательно скрываемые симпатии не остались незамеченными? Странно, не думал, что я такой предсказуемый.

— Смотрите, все веселятся! — не унималась настырная девица, положив ладошку на моё плечо. — Один вы грустите. Всегда грустите. У вас какое-то горе?

— Да, — кивнул я, машинально хватая со стола фужер с шампанским. — Горе — вся моя жизнь.

— Странный вы, Ваня, — Марина присела рядом на свободный стул и тоже плеснула себе в бокал немного шампанского. — Непонятный. Всё время молчите, ни с кем не дружите, даже в гости ни к кому не ходите.

— Вы за мной что, следите? — заинтересовался я, вот уж не думал, что наша звёздочка меня вообще замечает. — И чем же мог привлечь внимание юной обворожительной девушки уставший от суеты жизни эстет? Вы любите Лермонтова?

— Я не люблю стихи, — забавно сморщила носик Марина и игриво ткнула меня в бок острым кулачком, кажется, это шампанское было не первым. — Ну что же вы всё сидите! Пригласите меня танцевать, слышите, медляк поставили!

Отказа девушка не заслужила, поэтому я встал, незаметно отодрал от задницы прилипший стул, предложил руку и повёл красавицу на танцпол. Покружим маленько, от меня не убудет. А там, кто знает! Может отобью её у Михалыча, или, всё-таки, Филина? И будет тогда мне свой, персональный стриптиз. Чем не планы на вечер? В конце концов, в шашнях с коллегами есть своя изюминка.

Планы на вечер были хорошие, но я позабыл, что хорошего у меня быть не может по определению, только плохое. И это плохое случилось очень скоро. Не успела закончиться медленная песня, не успел я как следует пощупать тонкий и волнительный девичий стан и по заслугам оценить то, что немного ниже, не успела Марина надавать мне по наглым рукам и мордам, как звуки музыки в зале перекрыл пронзительный свист.

Взвизгнула колонка и смолкла на самой романтичной ноте. Пары танцующих застыли как в немой сцене. Сидящие за столами вскочили, стоящие попадали на стулья. Кто-то побледнел, кто-то наоборот покраснел. Равнодушным не остался никто. О недавнем торжестве и двусмысленном подарке все позабыли. А свист за окном нарастал и нарастал, пока не заболели подергивающиеся барабанные перепонки, пока не зазвенела посуда и не разбился, упав на пол, чей-то забытый стакан, пока не задрожали стеклопакеты в обзорных окнах, а потом мимо небоскрёба на огромной скорости пронеслось что-то яркое, пылающее, дымящееся, пронеслось и тут же скрылось за соседним зданием. Я инстинктивно пригнулся, но так сделали многие. А свист уже затухал, отдаляясь. Кажется, пронесло. На секунду воцарилась мёртвая тишина. Но тут же заговорили, закричали, забегали, толкая друг друга все, собравшиеся в зале.

— Нет, вы видели?!

— Что это было?!

— Метеорит!

— Ракета!

— Катастрофа!

— Где тут бомбоубежище?!

Я, бесцеремонно раздвигая в стороны бесполезных, ошалевших коллег, протолкался к балконной двери, зачем-то таща за собой Марину. Рванул ручку, вывалился наружу, встал, опираясь на перила и глубоко дыша. Воздух на уровне сотого этажа был приятно прохладным, отрезвляющим, а открывающийся вид — пугающим. Где дальше, где ближе небо перечёркивали огненные следы падающих ракет или метеоритов, на том берегу Оби, где-то в районе тихого центра раздался взрыв, в небо поднялся столб чёрного дыма. Нет, всё-таки метеоритов, ракеты падают иначе, они не сгорают в атмосфере. Со стороны Академгородка донёсся звук ещё одного взрыва. Потом взрывы стали звучать один за другим, но, к счастью, пока вдали от нас. Что же творится на белом свете, в самом деле?!

— Господи! — воскликнула Марина, порывисто обхватывая меня и прижимаясь всем телом. — Что это?! Что происходит?!

— Всё плохо, — мрачно ответил я, крепко прижимая Марину к себе и не замечая этого. — Всё очень плохо...