Все случайно, дорогие мои

Если бы Лидию Семёновну попросили описать себя в двух словах, она бы, потупив взгляд и покраснев, пробормотала: «Да так, ничего особенного». И это была бы не кокетливая уловка, а её жизненное кредо, её религия, её способ существования в этом кричащем мире. Она жила по принципу тихого, но исправного электроприбора: необходима, но незаметна. Как лампочка в кладовке, про которую вспоминают только тогда, когда она перегорает. Её гардероб состоял из цветов, которые в каталогах назывались «пыльно-розовый», «мышиный», «выцветший хаки». Её голос был тише шелеста занавески. Иногда казалось, что он появляется уже слегка извиняющимся. Её главным оружием и щитом была фраза: «Ой, да что вы, я совсем не…» — универсальный спасательный круг на все случаи жизни.

И вот в один роковой четверг её жизнь, такая ровная, как линолеум в поликлинике, дала трещину. Маленькую, но сразу по центру. Её подруга Ира, женщина с размахом и тягой к острым ощущениям, записала их «для прикола» на конкурс «Мисс Очарование Районного Масштаба», проходивший в актовом зале Дома Культуры «Рассвет». Лидия Семёновна пришла исключительно чтобы Ира не волновалась одна. Как сопровождают детей к зубному врачу или родственников в МФЦ. Надела своё самое неброское платье цвета «влажного асфальта». Себя на сцене представляла так: «Лида. Ну… работаю. Да так, ничего особенного…» — и уже заранее мысленно извинялась за то, что вообще существует.

Дальше произошло то, что юристы назвали бы «наложением форс-мажорных обстоятельств». Основная претендентка, эффектная Катя из парикмахерской «Шарм», поскользнулась на самодельном подиуме и упала, слегка вывихнув лодыжку и сильно вывихнув гордыню. Другая, Вероника из бухгалтерии, расплакалась, вспомнив о невыплаченной премии. Причём расплакалась так, что тушь пошла не вниз, а сразу внутрь души. Третью срочно вызвали на работу – у неё сломался кассовый аппарат.

А Лидия Семёновна стояла в стороне, тихо умирая от стыда за всех, и думала только о том, как бы поскорее добраться до своего дивана и чашки ромашкового чая. С двумя печеньями, строго по привычке. Её скромность, её абсолютная незаметность, её «ничего-особенность» на фоне всеобщей истерики были восприняты жюри – председателем домкома, завхозом и приглашённым пенсионером-артистом из театра-студии – как потрясающее, ледяное самообладание, изысканная сдержанность и загадочность.

«Вот это класс! – прошептал завхоз, поражённый. – Никакого пафоса! Настоящая леди!»
«А глаза! – вздохнул артист. – В них столько грусти… столько истории!»
«И платье экологичное, – заключила председатель домкома. – Не кичится.» Слово «кичится» она произнесла с таким уважением, будто это был редкий медицинский диагноз.

Так Лидия Семёновна, попытавшись в очередной раз стать фоном, неожиданно попала в самый центр композиции. Как пятно от чая на идеально выглаженной скатерти. Ей на голову водрузили корону из фольги и бисера, накинули на плечи алую ленту с кривой надписью «Мисс Очарование», и вручили букет гладиолусов, пахнущих катастрофой. И школьными линейками.

И начался ад. Не ад славы, а ад тотального, панического оправдания.
К ней подходили, поздравляли, жали руку. Причём руку она всё время пыталась спрятать за спину, как неудавшийся чертёж.
– Лида, поздравляю! Ты была лучшей!
– Ой, да что вы, – немедленно начинала она, съёживаясь. – Это всё случайно. Катя-то поскользнулась, а Вероника… у неё, знаете, с премией проблемы…
– Нет, я серьёзно! Ты держалась как королева!
– Да какая королева, – голос её становился тоньше испуганного писка. – Я просто… за Ирой пришла. Платье вообще старое, из шкафа вытащила… ещё с прошлого лета…
– Какая скромность! – восклицали окружающие, принимая её правду за изысканную иронию.

Фотосессия превратилась в пытку. Фотограф, парень с пышной шевелюрой, кричал: «Дайте нам загадку! Дайте нам томный взгляд!» А Лидия Семёновна, покраснев до цвета спелого баклажана, шептала в объектив: «Я, правда, не понимаю, как так вышло… освещение здесь, наверное, удачное…». И мысленно извинялась перед объективом.

Её пытались усадить в импровизированное «кресло победительницы» – старый бархатный стул. Она отскакивала от него, как от раскалённой сковороды: «Нет-нет, я постою! Мне и так неудобно, что все смотрят… может, Кате его отнести? Ей сейчас тяжело…». Слово «тяжело» она произносила так, будто речь шла о вселенской гравитации.

Дальше – больше. Её попросили сказать речь. Взятие микрона в её дрожащие руки было равносильно вручению гранаты с выдернутой чекой.
«Ну… – начала она, и микрофон завизжал от обратной связи. – Дорогие… то есть, присутствующие. Я… я, честно говоря, вообще не готовилась. Это всё такая нелепость. Я, знаете, обычно в это время сериал смотрю. Или суп варю. Я очень обыкновенная. У меня даже маникюр не сделан, смотрите, – она ткнула пальцем в объектив видеокамеры, – облупился совсем. Я не заслуживаю этой… этой короны. Она, наверное, Кате больше подошла бы. Или Веронике. Или вообще никому. Конкурсы – это такое неестественное…»

Зал замер в восхищении. Такой искренней, пронзительной, анти-речи они ещё не слышали! «Браво! – завопил артист-пенсионер. – Перформанс! Разрушение канонов!» Он даже попытался встать, но сел обратно, чтобы не упустить момент.

Её попытались отправить на районный конкурс. Лидия Семёновна в ужасе заявила, что у неё срочно заболела бабушка в другом городе, хотя обе её бабушки покоились на кладбище уже лет двадцать. Причём в одном и том же секторе. Она предлагала отдать ленту и корону в домком, «пусть в музей истории района положат». Её упорные попытки вернуть титул законной, по её мнению, владелице – подвывихнутой Кате – привели только к тому, что Катя, решив, что её издевательски жалеют, обиделась ещё больше.

Весь вечер она бегала по залу, похожая на испуганного фазана в фольгированной короне, пытаясь доказать каждому, что её победа – ошибка системы, сбой матрицы, насмешка судьбы. Чем активнее она отрекалась, тем больше её за это любили. Чем настойчивее доказывала свою заурядность, тем больше в ней видели скрытую глубину. Её слабость была воспринята как сила, её растерянность – как мудрость, её паника – как артистизм. А её дрожащие руки — как особый художественный приём.

К утру, сидя на кухне с подругой Ирой, которая хохотала до слёз, Лидия Семёновна в изнеможении опустила голову на стол. Корона из фольги со звоном скатилась в тарелку с оливье.
– Ну что, Мисс Очарование? – сквозь смех выдавила Ира.
– Ничего особенного, – устало пробормотала Лидия Семёновна, и это наконец-то прозвучало как чистейшая, безоговорочная правда. Потом она подняла голову. В её глазах, впервые за весь вечер, мелькнула не растерянность, а проблеск странного понимания. – Знаешь, Ир… Может, я и вправду ничего особенного? Но чтобы всем это доказать… Пришлось совершить настоящий подвиг. Целый вечер на подиуме простояла. При всех говорила. Отказывалась от короны. Это ж… Это ж сколько сил нужно! Больше, чем её принять. Больше, чем просто жить тихо.
– Ну вот, – коварно улыбнулась Ира. – Героиня. Теперь сиди смирно. Завтра напишем отказ от участия в областном. Всё тем же стилем: «Ввиду полной своей заурядности и неспособности нести бремя славы, прошу считать мою победу статистической погрешностью». Они от тебя без ума будут. Подпишем шариковой ручкой.

Лидия Семёновна вздохнула. Она поняла страшную вещь. В мире, где все кричат о своей исключительности, самое экстравагантное, самое труднодостижимое, самое шокирующее – это упорно, последовательно, героически оставаться обыкновенной. Её скромность неожиданно потребовала титанической, публичной работы. Чтобы доказать, что ты – ноль, тебе пришлось стать героем. Парадокс. Абсурд. Почти профессия.

Она посмотрела на свою корону, лежавшую в салате. Блестела. Глупо. Ничего особенного.

А мыслитель скажет: Скромность, доведённая до степени публичного самоотречения, перестаёт быть достоинством и становится самым изнурительным видом тщеславия. Это все равно что кричать на весь зал: «Я самый тихий!», надеясь, что все услышат и оценят по достоинству.