Всё случилось очень кстати

Посвящается спутнице моей жизни :)

Предисловие

Когда я составлял этот сборник, поймал себя на мысли, что, возможно, лучше, чем эти стихи, я уже не напишу. Так невольно задумываешься о скоротечности существования. Ведь нам свойственно надеяться, что всё лучшее — впереди. Но потом оглядываешься и понимаешь, что это просто иллюзия. Что никакого светлого будущего не существует. Что жизнь абсолютно равнодушна к нашим стремлениям. Но это не пессимизм. Это реализм, взгляд на жизнь не затуманенными глазами. И так рождается смирение, не привязанность ни к прошлому, ни к будущему, а примирение с той жизнью, какая есть.

И я верю в то, что лучшие стихи рождаются именно тогда, когда в голове нет иллюзий, когда твой ум не впадает в крайности типа: я добро или я зло? Мы ни добро, ни зло. Мы просто есть. И стихи — это никакая не декламация разумного, доброго и вечного. Стихи — это просто отражение нашего существования, такого, какое оно на самом деле есть: бесстрастное, бесцельное и прекрасное.

Многие считают, что красота цветка лишь в его распускании. Но мало кто видит красоту в увядании цветка. Но я считаю, что для полноценного здорового взгляда на мир надо устранить в уме эту дуальность, и видеть мир прекрасным во всех его проявлениях.

Так многие инкриминируют мне удручённость взглядов, считая это чем-то непрекрасным, и даже патологическим. Но патология — это лишь социальная концепция. Во вселенной же нет никаких патологий. Во вселенной всё — норма. И я — это просто странный цветок, редкий, отличный от других. И чтобы распознать эту красоту, нужно взглянуть на меня без дуальных предрассудков.

Желаю вам приятного чтения и доброго времени суток :)

***

Всё случилось, дорогая, очень кстати.

Все напасти наши, горести и беды

были выдуманы нами же отчасти,

проходили вместе с болью до обеда.

Проходили мимо нас чужие гимны.

На руинах чьих-то снов мы жгли трофеи.

С палачами отмечали именины

неродившихся вовеки корифеев.

Мы с тобою слишком выросли из пепла,

слишком видимы мы стали для системы.

Раздражаем глаз её, дразним нелепо.

Может быть, пока не поздно, сменим тему?

Но в глазах твоих я вижу — слишком поздно.

Опоздали мы, примерно, на эпоху.

Что ж, кровать застелим и, богам угодно

принесём вчерашних фруктов и гороха.

С нищих спрос какой? За пазухой у сброда

лишь душа, да государственная тайна.

Их вживили в нас до временного года,

позже вырвут — без известий и случайно.

Нам всего-лишь нужно, милая, до срока

потерпеть немного да скрестить все пальцы,

чтобы какая-нибудь наглая сорока

нашу смерть не спёрла. Ведь тогда — скитальцы

будем мы бродить, как призраки без плоти,

собирать своё прощение по крохам,

люд пугая, доводя их до икоты,

сочинять про смысл бессмысленные строки.

Вот ведь жизнь, что даже в смерти не уверен!

Что уж там про наши грёзы и кредиты.

Всех делов то — закатаем их в пельмени,

и устроим пир на радость троглодитов.

И под шум беснующихся скроемся за лесом.

Я уже одну тропинку там приметил.

Дом построим на костях былых протестов.

Революциям всем — пламенный приветик!

С красным лозунгом по замкнутому кругу —

вон бежит остервенелая орава:

«Всем и каждому погибель по заслугам!»

Нам — с лесным, черничным запахом. По праву.

Нам по праву — тихий шелест крон дубравных,

шум ручья да скрип домашнего порога.

Между чёрных скал, среди могил бесправных —

наш очаг горит за пазухой у бога.

Жизнь, любимая, проста. Смерть — беспристрастна.

Знай — молись, да в печь подкидывай дровишек.

Будем кушать жизнь. А если станет страшно —

на погоду свалим всё и на воришек,

что орудовали в нашем огороде,

да следы свои посеяли на глине.

Всем простили всё, долги вернули, вроде.

Есть минутка — чай попьём, да с ностальгией.

И пошла ведь масть! Аж смерть мы обыграли!

Ту мухлёвщицу ещё с тузом в манжете!

В мрачных дебрях наших душ огни мерцали —

страшных снов, клеймённых солнцем на рассвете.

На рассвете, вот увидишь, будет время.

Верным знамением будут птичьи песни.

По углам, где здравой мысли было семя,

там останутся лишь пауки да плесень.

И несметно поползут все эти слухи, —

для кого-то болью, а для нас — наградой.

Там, где были мы — лишь кривизна разрухи.

Там, где был очаг — лишь дождь, лишённый взгляда.

После ссоры

Недолюбленный день. Недоетый пирог.

Недосказанных слов тишина гробовая.

Я как будто бы в ливень ушёл за порог,

а не я на кровати остался у края.

И не ты крепко спишь на другой стороне.

А во сне твоём ты. Но туда нет дороги.

Этот дождь проливной равен полной цене

за неправильное ударение в слоге.

Недопонятый смысл зреет на потолке,

нависает над нами бессмысленной тенью.

Ты во сне под зонтом в злой безликой толпе,

нагло руки тянущей к горячим коленям.

И не в силах уже ты противиться ей —

многорукой толпе — этой похоти смертной.

Вдруг — ты в доме одна стоишь без дверей

и без окон. И воздух горячий и спертый.

Ты пытаешься выкрикнуть имя моё,

только звук рикошетит о голые стены

и вонзается медленно, как остриё,

разрывая твои напряжённые вены.

Это кровь. Это дождь. Всё смешалось во сне.

Я лежу на краю и не слышу убийства.

Это я щекучусь волоском по спине.

То над ухом жужду как комар кровопийца.

Ты прощаешь меня. Как исправный вдовец

в твоём сне не женюсь на другой и моложе.

Ты лежишь у меня на руках, как птенец,

выпавший из гнезда в человеческой коже.

Но и мёртвая ты всё же веришь и ждёшь, —

мокрый грязный ворвусь я а твой мир сноведений.

И тебе невдомёк то, что я и есть дождь,

за порогом идущий, моля о прощенье.

***

Куда прийти исхоженным стихам?

Где им найти приют, таким дождливым?

Свалившимся зачем-то с потолка

в мою то не расчёсанную гриву.

Поставить в ряд с поэтами времён?

Как будто слишком смело — средь маститых

на полках продаваемых имён

тесниться им в порядке алфавитном.

Им больше в пору просто погулять

на броуновском ветреном просторе.

Эпитетом неброским просиять.

Глаголом в беспредметном разговоре.

Стихам лежать на полках не к лицу.

Не свойственно. Не очень как-то кстати.

Всё то же, что и самому творцу

среди замысловатых эпитафий.

***

И эту осень мы, видать, переживём.

Иных, по крайней мере, нету предпосылок.

А про судьбу то оказалось — все враньё, —

она не более, чем крошечный обмылок,

подделка, копия, уродливый с тебя —

ещё и наспех как-то вымученный — слепок.

Гадалкам хочется сказать: «Вы чё, ребят?

Серьёзно что ли заморочились на этом?»

Я понимаю, бизнес-шмизнес, все дела…

Гадалкам тоже, ясно дело, надо кушать.

Могу ещё понять кукушку из дупла,

иль Нескафе тебе вещающую гущу.

Но только, сцуко, мне не надо здесь трындеть,

что осень пахнет поэтической судьбою.

Ты хоть поэт, а шапку не забудь надеть.

Не декадент, небось, дружи что ль с головою.

***

Проживём с этой болью. Мы люди привыкшие.

Справедливость богов нам понять вряд ли сбудется.

Беспристрастный рассвет отражается крышами.

В этом блеске нам, может, чего-то почудится:

то ли бездна пропащая, то ли спасение,

разливаясь по небу багровыми красками.

Знай лишь место своё, уповай на везение.

Тыкать пальцами в небо, монетку подбрасывать, —

вот удел наш с тобой в этом мире изменчивом.

Здесь стабильность лишь в том, что грядут изменения

каждый день, каждый миг. И каким-нибудь вечером,

глянув в зеркало, вдруг не поймёшь отражения.

Не поймёшь, что за странный вопрос зашифрован здесь.

Или, может, ответ? Где найти дешифровщика?

Может быть, он в тебе? Может быть, мы и есть

сами боги себе? Дети странного общества —

мы воспитаны на предрассудках мистических.

Чёрный кот нам, как компас. Судьба нам, как мамочка.

Боги любят нас, но — чисто теоретически.

А на практике — боль, да анализы в баночках.

***

Зима — самое время писать стихи.

Из дома лишний раз не высунешь носа.

Разве что — в магазин, да и то — апчхи! —

прежде, чем выйдешь, сверишь судьбу по прогнозам.

Времени столько, что можно освоить санскрит,

научиться вязать или играть на бирже,

бороду отрастить, как террорист,

пугая в лифте соседку, живущую ниже.

«Забыла, — соврёт, — я выключить, вроде, утюг…»

И не поедет с тобой от греха подальше.

А можно ещё посмотреть путёвки на юг.

Или котлет налепить на домашнем фарше.

И чтобы ты ни придумал — всё хорошо.

Особенно — если придумал, а делать не надо.

Ночь. Тишина. Жена побрела на горшок.

И ты поддаёшься этим позывам стадным.

В следующем стихотворении используется старинный глагол «золить», что означает процесс вымачивания шкуры овцы при изготовлении пергамента.

Буддийское

Не слушая докучливых экспертов,

допустим просто, что душа бессмертна.

Поэтому давай договоримся,

что в следующей жизни мы родимся

в какой-нибудь тропической стране.

Мы будем жить на побережье моря.

До времени не знать большого горя.

Выращивать овец, золить пергамент.

А вечерами наравне с богами

искать слепую истину в вине.

Бродить по миру лишь с одной котомкой,

чтоб было рассказать чего потомкам.

Смотреть на звёзды так же, как сегодня.

Не верить в россказни о преисподней.

И знать, что лучшее — всё впереди.

Ты, главное, поверь мне — сильно-сильно

в пророчества снегов и тайны ливней,

и в неслучайность всех земных мгновений…

Не заблудись во мгле перерождений.

Пожалуйста, меня не подведи.

***

Ты прости, дорогая. Но, кажется, что это всё,

на что я сгодился в этом мире трагикомичном.

Мы наивно надеялись, что нам с тобою свезёт,

и проснёмся однажды богатыми неприлично.

Но с мечтами такими, конечно, вышел облом.

Но задуматься если — разве могло быть иначе?

Сквозь возможности хрупкие пёрли мы напролом.

Били морды всем тем, кто был послан нам на удачу.

И теперь вот сидим на руинах своих скучных снов.

Пишем кляузы толи богам, а не то президенту.

Мы с тобой нарушители самых простейших основ:

Нам б за жизнь расплатиться. Но мы же — все ждём дивидендов.

Не подумай чего — я как прежде не верю в судьбу.

Но свобода ведь тоже — лозунг лишь политический.

Да и все эти крайности — честно — я видел в гробу,

таком мягком удобном, и похуй, что без электричества.

«Но во что-то ведь надо нам верить? Скрижали не врут? —

Справедливо ты спросишь меня. — Есть ведь тайная сила?»

Старомоден я, детка, и верю лишь в благостный труд,

что привёл к светлым мыслям вонючего гамадрила.

Ты прости, дорогая, но бога, скорей всего, нет.

Мне об этом поведал какой-то мужик на Ютубе.

Я же в поисках бога облазил весь интернет.

И теперь вот — смиренно сижу, ковыряюсь в зубе.

***

Ни звёзд с небес, ни мыслей с потолка.

Лишь ночь без снов, без времени и смысла.

Ни от тебя тревожного пинка,

мол: «Завтрашние цели все зависли

из-за того, что ты решил не спать!

Сходи на кухню — выпей валерьянки.

Ведь завтра очень рано нам вставать!

Лежи спокойно и считай баранов».

Но если нет баранов в голове?

Лишь ночь, да морозилки в кухне всхлипы.

Ни в жаворонке дело, ни в сове,

ни в прочих этих птичьих психотипах.

Ни в этих строчках. Ни в иных мирах,

что светят из космического мрака.

Так хорошо, что в пору обратиться в прах.

Но — как на зло вдали залаяла собака.

В следующих двух стихотворениях зачатки моего оппозиционного настроения, которое в полной мере материализуется в более поздних стихах, которым будет посвящён отдельный сборник.

***

Мы с тобой старомодны. Сторонники тихого счастья.

Не заманит в свой рай революции сладкий калач,

нас не сделав агентами чьих-то деепричастий,

и статистами ошеломительных неудач.

Мы как кошки. Как будто всё происходящее в мире

не про нас. Где-то тихо в сторонке, мурлыча, лежим.

Мы не за, и не против. И если однажды в эфире

новостном мы узнаем о том, что сменился режим

политический, или — нагрянул финансовый кризис,

мы, как-будто невнятно расслышав кликуху свою,

приподнимем лениво мордашку на ржавом корнизе, —

«Нет, не нас жрать позвали…» — продолжим лежать на краю.

Мы уж как нибудь скучной и богобоязненной жизнью

доживём этот век безо всяких геройских забот.

И в чистилище спросят: «Что сделал ты, — мол, — для отчизны?»

Приглядятся: «А, блять, извини, ты из этих болот…»

Гимн

Все кумиры мертвы. Все тропинки исхожены.

И в заветном краю оставаться нет смысла нам.

Мы стоим над травой, над могилами прошлого.

Было сказано всё, и о многом написано.

Мы — поэты времён и пространств неопознанных,

по руинам империй скитальцы безликие.

Нас зовут за собою равнины промозглые

в беззаветный поход, где снегами да ливнями

нам попутчики будут. Сырые мистерии

будут пищей для нас в придорожных гостиницах,

на заброшенных станциях бывшей империи.

Так прощай же навеки, держава-кормилица!

Мать-кукушка, твою мы любовь извращённую

не сумели понять, распознать среди праведных

палачей и опальных святых. Подслащённая

анекдотом, кислятина-жизнь — до свидания!

И — да здравствует воля! Виват стихоблудие!

Рифмоплётство на эгоцентрической стадии.

Доберёмся до мест, где жарою полуденной

будем мы наслаждаться, как золотом найденным.

Где не будет на коже клейма надзирателя,

хороводов вокруг трупов божьих посланников.

Где открытых вакансий на должность мечтателей

хватит всем, кто не сильно мечтает прославиться.

Мы сюда не вернёмся, хоть песней стрижиною

на закате зови нас, унылая родина.

Быть в твоём механизме гнилыми пружинами

мы устали. Хотя говорили нам, вроде бы,

о взаимной любви, заикаясь, начальники,

но держава и их поимела и бросила.

Ты — с кокошником блядь. Ты приют для отчаянных.

Глянешь со стороны — симпатичные просеки,

рек изгибы, холмы, взгляды девок таинственны.

Но на деле — ты дрянь. Ты продажна и ветрена.

Собираем рюкзак в путь до спрятанной истины.

Не хореями-ямбами, а километрами

будем впредь измерять наши стихотворения,

наши светлые веры в навозном безверии.

Мы не купимся больше за банку варения,

и не примем за суть кружевные материи.

Мы сбежим от тебя в безвозвратную истину,

от штампованных снов, алтарей и посредников

между нами и раем. До хвойных и лиственных

непролазных лесов, там где нету наследников

на ржавеющий трон, на отрыжки от чьих-нибудь

переваренных мечт, да идей пережёванных.

Мы сбежим от тебя по английски, по тихому.

Лишь запасы варений из ягод крыжовника

будут напоминать про твои чаепития

на веранде из звёзд. Впрочем, к ним отношения

ты имеешь немного. Своими копытами

истоптав наши судьбы и наши стремления,

ты под звуки фанфар молча нежишься в лужице.

И для нас это шанс, незаметно, решительно,

убежать, взяв в кулак наши волю и мужество.

В приговоре с рождения неутешительном

нам прописаны здесь только боль и лишения,

только справки с диагнозом сумасшедшего.

Лучше шанса не будет, все страхи, сомнения

мы сожжём за собой, как улики прошедшего

безвозвратного времени. Черт с ним! Мы — авторы

сами судеб своих! Нашим странным амбициям

не сумела ты внять. Лишь сырыми ландшафтами

будешь сниться теперь нам, да чёрными птицами

в псевдорусских кошмарах с кривыми избушками.

И с набоковской верой в случайность спасения

будем мы просыпаться, и мерными кружками

валерьянку глотать. Удивляться везению,

что не стали мы жертвой размена картёжного,

королевских шутов с их кишкой ненасытною.

Непривычно, что вдруг на обед не предложено

есть самих же себя из большого корыта нам.

Мы не будем скучать по партийным соратникам,

справедливому богу из их конституции,

по рассветному крику газетных стервятников,

по судам над поэтами и проститутками.

Мы не будем во славу твою, помираючи,

дифирамбы слагать. Завещать свои пажити

глупым детям твоим. И с воззрением лающих

злых собак за чужими заборами, кажется,

никогда мы не сыщем уже примирения.

Мы не будем героями местного эпоса,

мы торжественно преданы будем забвению

на собрании отпрысков верных отечества.

К нам не то, чтоб тропа зарастёт, к нам и помыслы

будет страшно направить под глазом рецензии.

Наши дети освоят послушные промыслы,

предадут наши сны. Но — какие претензии

могут быть к ним от нас? Ведь они лишь заложники

наших странных талантов, ненужных, сомнительных.

Богом признанных дел скорняки и сапожники

будут жечь наши письма в кострах укорительных,

не оставив ни веры, ни слова, ни почерка,

ничего недостойного века грядущего.

Нас как-будто и не было. След неразборчивый

по разбитой дороге теряется в гуще трав.

Батл с Иосифом Бродским

Иосиф Бродский, сам того не подразумевая, дал мощнейший толчок для многих современных поэтов. Для многих из нас он был своеобразным отцом, творческим наставником. Именно поэтому его стихотворение «Одиссей Телемаку» я когда-то воспринял как обращение отца к сыну. И мне захотелось ответить. Разумеется, чтобы условный батл состоялся, вы должны будете сначала прочитать стихотворение Бродского, а потом уже мой ответ ему.

И. Бродский, 1972 г.

Одиссей Телемаку

Мой Телемак,

Троянская война

окончена. Кто победил — не помню.

Должно быть, греки: столько мертвецов

вне дома бросить могут только греки…

И все-таки ведущая домой

дорога оказалась слишком длинной,

как будто Посейдон, пока мы там

теряли время, растянул пространство.

Мне неизвестно, где я нахожусь,

что предо мной. Какой-то грязный остров,

кусты, постройки, хрюканье свиней,

заросший сад, какая-то царица,

трава да камни… Милый Телемак,

все острова похожи друг на друга,

когда так долго странствуешь; и мозг

уже сбивается, считая волны,

глаз, засорённый горизонтом, плачет,

и водяное мясо застит слух.

Не помню я, чем кончилась война,

и сколько лет тебе сейчас, не помню.

Расти большой, мой Телемак, расти.

Лишь боги знают, свидимся ли снова.

Ты и сейчас уже не тот младенец,

перед которым я сдержал быков.

Когда б не Паламед, мы жили вместе.

Но, может быть, и прав он: без меня

ты от страстей Эдиповых избавлен,

и сны твои, мой Телемак, безгрешны.

Я, без даты

Телемак Одиссею

Отец, минуло двадцать лет с тех пор,

как ты покинул велелепную Итаку,

спасать какую-то неверную жену

высокомерного зарвавшегося грека.

Возможно, ты сказал бы, что не мне судить

о той войне причинах. Всё же — как-то странно

теперь спасать чужую женщину, когда

твоей женою здесь фактически торгуют.

Отец, я вырос, я давно уже не тот

смазливый мальчик, с кем любил ты вечерами

в тени оливковых деревьев поиграть,

травя о сцилле многоглавой небылицы.

И деревянный меч, подаренный тобой,

совсем негодный супротив таких чудовищ,

как равно против одичавших женихов,

твое хозяйство разоряющих нещадно,

уж в землю врос и корни крепкие пустил.

Осталось лишь богам неистово молиться.

Тогда разгневанный, быть может, Посейдон,

советам Зевса и Афины всё же внемлет,

и штилем к дому для тебя проложит путь.

Хотя — на это и надеяться наивно.

Похоже, мать смирилась. А больной Лаэрт,

в пучину глядя непрестанно, так и помер.

Теперь не знаем, что с тобой, и жив ли ты.

До нас доходят лишь разрозненные слухи,

что, мол, пленён ты на прекрасных островах,

какой-то дерзкой обольстительной царицей.

Не знаю. Врут, наверно. И не знаю я,

смогу ли быть достойным я царём Итаки.

Афина зря хлопочет, я — совсем не ты.

И сны мои давно, отец мой, не безгрешны.

***

Ты боишься дождя и пустых разговоров.

Но достался синоптик тебе, пустобай.

И идём мы с тобой вдоль запретных заборов

втихаря от других в нам обещанный рай.

Наши души чисты, и не может быть речи

о других вариантах без райских удобств.

Я не знаю как ты — я же в адовой печке

печься вечность-другую совсем не готов.

Мы с тобой жили честно, одной лишь зарплатой.

По ночным не слонялись проспектам пустым.

И поэтому — без пересадок, по блату,

без посредников в рай нам бы рейсом прямым.

Ты конечно мне скажешь: «Побойся же бога!

Злой судьбы не отмоешь так просто печать!

Ишь губу раскатал — сразу в рай и с порога!» —

будешь день на пролёт ты, как старушка, ворчать.

«Лучше б полку прибил… А не бил ты баклуши…

И до биржи труда всё никак не дойдёшь…

В рай отложим поход до времён, может, лучших?

И к тому же смотри — за окном какой дождь…»

***

Ну что же, значит — так тому и быть,

мы будем жить и радоваться жизни.

Наладим, наконец, смиренный быт

и высадим фиалки на карнизе.

Забудем навсегда, что смертны мы.

Забудем так, как-будто это правда.

Чего бояться нам? Тюрьмы? Сумы?

Нашествия машин ли? Гей парадов?

С чего бы нам при жизни пропадать?

У нас ещё дела и там, и здеся.

Погаснет в рань последняя звезда.

Дождёмся солнца и благих известий.

Налепим дома правильных котлет,

как с бабушкой тогда, дождливым летом.

Всё это, как писал один поэт,

не очень то большая хитрость, детка.

***

И нет никакого смысла сходить с ума.

Торчать из окна гамлетовским вопросом.

Ведь там за окном нет ответов. Там просто зима.

С таким же простым, как и это тепло, морозом.

Всего лишь то надо стихов запасти до весны,

и медленно их пережёвывать в тёплой берлоге.

По-прежнему нам эти странные рифмы верны.

Хотя — мы их большую часть растеряли в дороге.

В бессмысленных поисках лучшего ремесла.

Как-будто господь, дав нам это, слегка облажался.

Несмелые наши попытки метель замела.

Лежат всё обглоданные судьбой кровожадной.

Но мы не в обиде. Нам всё-таки довелось

к гармонии прикоснуться дрожащей рукою.

И если чего не случилось, ну, не срослось, —

мы с этим смиримся, хотя и печали не скроем.

Нет праведней ничего, чем поэта печаль.

И если для веры в окне не хватает пространства,

печаль поднимается ввысь, в безответную даль,

и там растворяется в снега чарующем танце.

***

I.

И никакой особенной судьбы

с гонением и царскою опалой.

А только хаотичных дней чреда,

и тихий зов отцовских огородов.

Мы сами написали жизнь свою, —

такие — невезучие поэты.

Ни под диктовку бога, ни чертей.

Корявым почерком, как получилось.

Теперь вот пожинаем эти дни, —

какие-то мутантские проростки…

Смеются люди, мимо проходя.

И будущее ноги вытирает

о наши утопические сны,

о наши безответные молитвы.

Казалось, только ночь для нас дана,

чтоб, спрятавшись от солнечных стремлений,

как зомби из известного кино,

бродить, и, судорожно сотрясаясь

от голода, вгрызаться, словно в плоть

кровавую, в сырую суть явлений.

Но — этот хищный образ не про нас.

Скорей, похожи мы на травоядных.

Нам только дай полслова пожевать,

и мы от счастья замычим, заблеем.

И, прозябая над чужой мечтой,

как грифы над чужой добычей кружат,

мы ждём, когда доступной станет нам,

быть может, ещё тепленькая падаль.

И запах с кухни к нам придёт сквозь сон.

И защекочет пятки нам, гуляя,

не ветер, так, сквозняк лишь перемен

меж строчек надописанных поэзий.

И ночь утратит силу. И рассвет

нас позовёт весельем революций,

где лидеры прекрасные лежат,

детьми своими втоптанные в глину.

II.

Чего кривить душой — нам повезло

уродцами редчайшими родиться,

каких само ненастье стороной

дрожа обходит, от греха подальше.

И пытка счастьем длилась, как сверло

соседское в бетонных наших мыслях.

В углах попахивало дежавю,

и на него слетались, словно мухи,

несмелые порывы наших мечт.

О, где бы взять трагедий, катаклизмов?!

Чтоб в очереди к богу со стыда

нам не сгореть, когда наступит время

скопытиться, чтоб хвастаться другим

собратьям-грешникам своей невыносимой,

но яркой очень жизнью. Да, облом

с судьбою приключился… Знать бы только

в какой из тех обочин и канав

судьбу мы потеряли, словно связку

ключей, — мы б закатали рукава,

по шею бы в дерьмище искупались,

всё б продали: и родину, и честь,

но только б дураками не остаться

без красочной истории о том,

как мы царю однажды насолили.

Как жаль, что так и сгинет наш монарх,

быть может, перед шагом к преисподней

случайно вляпается в нашу жизнь,

и волею последней его будет:

«Вот здеся приберите…» И — кранты…

И разлетится весть по нашим норам.

И будем все мы плакать, как один,

отрепетированным дружным хором.

III.

Забавно, даже и за эти нас

стихи не расстреляют, не посадят.

Среди различной нечисти — поэт —

уже, увы, давно не враг народа.

Не знаю, что и делать. Хоть на кол

нанизываться нам по доброй воле,

загадочную позу принимать…

Тогда, быть может, критики оценят

сей странный жест, как творческий приём.

Вкруг нас пройдут весёлым хороводом,

языческие песни попоют.

Потом — сожгут. Финал вполне достойный.

Но даже и такого вот конца,

по-видимому, мы не заслужили.

И остаётся с завистью сквозь щель

заборную подглядывать за казнью

очередного гения: народ

в экстазе рукоплещет приговору.

Конец земным мытарствам, но зато

посмертной славой гений обеспечен!

А мы сидим средь грядок, парников —

царевичи картофельных очистков.

И время как-то пристально глядит

на нас кукушкою из циферблата,

в надежде, что вдруг встанем, побежим

на зов судьбы, на запах гильотины.

Стрельнет в окно кармический закат

повесткой словно из военкомата.

И в завтрашней газете, где-нибудь

в конце, среди ответов на кроссворды,

прочтут собратья скучный некролог.

Совсем не тот, что мы когда то сами

себе нарисовали в детских снах:

с цветами и торжественным парадом,

с бесплатными конфетами для всех,

кто, проходя, случайно взгляд поднимет

на небо, где далёкая звезда

как-будто в этот вечер не случайно

решит блестящий свой окончить путь

по мрачному пространству. И прохожий,

как на картину глядя, вдруг, замрёт,

и пять секунд до ядерного взрыва

не сможет оторвать он глаз своих

от нашего прощанья со вселенной.