Все золото мира

Я так давно родился, что говорить не могу.

И город мне приснился на каменном берегу.

А я лежу на дне речном

И вижу из воды

Далекий свет, высокий дом,

Зеленый луч звезды.

А.Тарковский.

***

— Это здесь, — сказал Макс и ткнул концом своего посоха в затянутое тонким льдом оконце трясины.

Из пролома выплеснулась черная вода, и снег вокруг полыньи сразу сделался ноздреватым и темным. Ольга расширившимися глазами смотрела, как набрякают влагой и медленно уходят в глубину обломки льда.

И ей было страшно.

Они стояли на краю болота, и кругом на много миль был занесенный снегом лес, багровое от мороза солнце валилось за стволы скрюченных берез и сосен, но над головами, в зените, небо было прозрачным, даже слегка зеленоватым от мороза. С тихим звоном осыпался иней – с веток деревьев, с насквозь промерзших стеблей камыша. Невозможно было поверить, что они вот тут – одни, все казалось, глядят в спину недобро чьи-то глаза.

— Это здесь, — повторил Макс и сбросил с плеч тяжелый, битком набитый рюкзак. – Мы пришли.

За то время, пока он топтался у берега, Ольга успела отойти подальше. Она и представить себе не могла, что к тому времени, когда все станет окончательно понятно, ей будет так отчаянно не по себе. Тошно и пусто. И стыдно. Как будто то, что они собираются сделать – преступление. Но они же не преступники. Они… для общего блага. И пускай это смешно звучит.

Они стараются для всех.

Они не виноваты, что так сложилось и они вдруг поняли, что всему виной и причиной, и как эту причину уничтожить. И что пришлось так долго ждать. Почти полгода – с середины лета, а нынче вот декабрь.

Ольга сидела на поваленной сосне, сосредоточенно дыша на варежки, отчего налипший на овечью белую шерсть снег таял и сворачивался в мутные, блестящие красным от закатного солнца, капли. Дышала на варежки – и ее колотило.

— Иди сюда, посмотри! – Макс подобрал свой посох и снова наугад ударил по льду – туда, где, как ему казалось, лед был потоньше.

Взметнулось облако снежной пыли, и на какое-то мгновение Ольге показалось – мир замер в хрупком безмолвии.

А потом из пролома во льду выметнулся столб огня. Совершенно беззвучно, и только в следующее мгновение они осознали, что происходит: тишина сломалась, утонула в реве огня и треске раскалывающегося льда. Макс упал – Ольга совершенно четко видела, как он падает в сугроб, закрывая голову согнутыми руками. Потом рухнула сама – просто ее так учили, а она была добросовестной ученицей.

Очень долго было тихо. И опять слышно, как шуршит замерзший камыш, и у берега, толкаясь в ледяную кромку, плещет вода.

Макса нигде не было. Ольга полежала еще немного в своем укрытии за сосной, потом осторожно высунула голову.

Лес был совершенно такой же, как и до пожара. Ничего не изменилось. Огонь, стоявший почти до неба, не затронул ни единой веточки. И болото по-прежнему было похоже на слегка кочковатую заметенную снегом лужайку. Только жухлая трава торчит из сугробов и кое-где клубятся облачка пара над окнами трясины.

Оставляя в снегу глубокие следы, Ольга выбралась к берегу, на то самое место, где Макс, нелепый в своем тулупе и овечьем треухе, только что тыкал в лед палкой. У самого края болота Ольга легла в снег и поползла дальше, помогая себе руками и чувствуя себя совершенно по-дурацки. Хорошо, что Макс ее не видит.

Немного в стороне от полыньи она разгребла снег и долго дышала на гладкий черно-зеленый лед и полировала его рукавом куртки и варежками до тех пор, пока он не сделался прозрачным. Тогда Ольга легла щекой на это обжигающе холодное стекло, заслонила глаза от света и долго всматривалась в черноту. И нисколько не удивилась, когда из этой тьмы вдруг проступило стремительное, совершенное в своей страшной красоте узкое драконье тело, сложенные на спине крылья, узкая хищная морда…

Потом спящий подо льдом дракон еле заметно шевельнул головой, приоткрылся затянутый перламутровым веком глаз…

Она узнала бы этот взгляд из тысяч других. В любом обличье. Но поверить в такое – значило бы окончательно сойти с ума.

… Это было страшное, нелепое лето. Сначала, когда закончилась стылая и хмурая весна, отцвели с их "черемуховыми холодами" сады и наконец установилось прочное тепло, все радовались, как дети. Зеленая трава умиляла до неприличия. Хотелось сесть прямо посреди какой-нибудь лужайки в самом центре бешеного города и гладить руками эти шелковистые нежные стебли. Загребать охапками тополевый пух. Следить, как ползет по травинке какая-нибудь замысловатая букашка. Ольга иногда ловила себя на мысли, что сходит с ума. Как назло, было много работы – она попадала домой поздним вечером, почти ночью, сваливала в прихожей сумку с книгами и плотными стопками тетрадей, почти наощупь сооружала себе бутерброд из того, что удавалось найти в холодильнике, жевала, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, поливала себя теплой водой из душа и падала в кровать – как в обморок, без снов, без единой мысли. Хотелось выходных, хотелось на дачу, в лес, к реке, в тишину, чтобы алые от ягод ладони и запах костра и чая с мятой по вечерам…

Ее студенты были – как малые дети, ни на секунду нельзя оставить без присмотра. Чуть отвлекись – и будто лесные пожары, вспыхивали короткие и злые скандалы. Между собой, с преподавателями, совершенно на пустом месте. Ольга металась, как сумасшедшая наседка, ей так хотелось, чтобы у всех все было хорошо, чтобы все всё посдавали и разъехались наконец на каникулы. От этой непрекращающейся миротворческой деятельности она уставала, наверное, даже больше, чем от своих повседневных обязанностей. И если бы не Макс, которого совсем недавно выбрали старостой курса, наверное, у нее в конце-концов просто опустились бы руки.

Он был смешной и нескладный – длинноногий и худой, как грабли, с вечно торчащими во все стороны темными волосами, и круглые очки сидели на горбатом носу, будто вызов всему человечеству. Макс помогал ей носить домой рефераты своих однокурсников, вечно толокся на кафедре, заводил разговоры – по делу и просто так, и Ольга в глубине души подозревала, что Макс в нее немножечко влюблен. Ну, как это обычно бывает у "младых вьюношев"… это было смешно и трогательно, и совершенно ни к чему не обязывало.

И уж точно – никак не походило на то, давнее, из чего она так медленно выбиралась всю эту зиму и весну. И еще пять лет до них. Медленно и трудно, будто из сугроба, будто травяной росток – на солнце. Сейчас странно было думать о том, что когда-то, вот в таком же декабре, ей казалось – она умерла.

Июнь кончился в угаре экзаменов, пришел июль – и вместе с ним сумасшедшая жара. Сначала всем казалось – это ненадолго, нужно просто пережить эти несколько дней зноя. Так бывает всегда, редкое лето обходится без этих липких, пропитанных автомобильным чадом неизбежных пробок, тягостных дней. Когда вся одежда отвратительно липнет к телу, и в метро не продохнуть, а на улице асфальт дышит жаром, и невозможно ни дышать, ни думать… и хочется только одного – прочь, прочь из города. А если возможности такой нет – просто лечь в до краев налитую холодной водой ванну и притвориться снулой рыбой.

Потом, где-то через неделю, стало понятно, что несколькими днями дело не обойдется. Что все будет гораздо страшнее.

Только тогда они еще не знали, как именно.

Наверное, как раз в эти дни у Макса окончательно иссякло терпение. Или просто от жары поехала крыша. Ольге, измученной зноем до крайности, некогда было вдаваться в подробности. Она была просто благодарна человеку, который сумел выдернуть ее из каменных объятий города и, не принимая никаких возражений, увезти подальше.

Это был очень старый дом на окраине умирающей деревни, когда на четыре десятка дворов – пятеро стариков, да и те едва-едва ноги переставляют. Вокруг дома росла трава – такие огромные лилово-розовые кусты, и соцветия лезли в окна – и старые яблони, с узловатыми ветками, наклоненными почти до самой земли. На ветках висели плотные зеленые яблочки. А на задворках сада, на затравелой крошечной лужайке, были врыты в землю два столба с перекладиной. Через перекладину была перекинута цепь, к концам которой была приделена доска-сиденье. На этих качелях можно было бы даже качаться, если бы цепь не провисла до самой земли.

За домом было заросшее поле, которое обрывалось рекой. И казалось, что они одни в этом мире. Глубоком, как вздох.

Вечером Макс сходил в деревню и принес молоко в жестяном бидончике – Ольга помнила, что с таким ее в детстве посылали в магазин – и четвертину деревенского черного каравая, от которого пахло золой и ржаной опарой.

Они ужинали, сидя на крыльце, при свете керосиновой лампы, которую Макс отыскал где-то на чердаке. Керосин нашелся в кладовке, в стеклянной огромной бутыли.

Они ломали пальцами черный хлеб и запивали ледяным молоком, налитым в растрескавшиеся от старости фарфоровые чашки. Жарко вздыхала земля, отдавая накопленный за день зной. От реки тянуло сыростью и запахом воды и песка. А над головами было небо, и звезды светили тепло и близко, и казались похожими на яблоневые цветы.

Тогда Макс в первый раз рассказал ей про дракона.

Ольга думала – он начнет признаваться ей в любви, запинаться и краснеть, и гадать, заметно ли его смущение в темноте, и тогда ей станет неловко и тошно, и она не будет знать, как завершить разговор, и вообще что делать… Но он допил молоко, по-кошачьи облизнул острым языком губы, зачем-то подышал на очки и спросил:

— Как вы думаете, Ольга Сергеевна, это все может кончиться миром?

— Ты о чем? – она покачала в ладони чашку с молочной лужицей на дне. Подумала, что слышать собственное отчество неприятно, но надо соблюдать приличия.

— А вот эта жара…

— Жара и жара, — сказала Ольга разочарованно. – Кончится, наверное, к понедельнику. Жалко, я так и не успела загореть, все некогда с вашими экзаменами…

— Не думаю, — заметил Макс.

— А что ты думаешь? – Она вдруг обнаружила, что ее раздражает этот разговор – раздражает, потому что она, как всякая порядочная женщина, зачем-то надеялась на совершенно другое. А тут разговоры о погоде и природе. Ну и что, что он ее студент? Она не ханжа и, уж тем более, не старуха. Хотя вряд ли бы позволила ему… что-то такое. – Я знаю, ты думаешь, это все такое черное колдунство… ну глупо же, Макс! И пожалуйста, называй меня по имени.

— Я бы смеялся, — сказал он совершенно серьезно, не замечая издевки в ее словах. – Но мне почему-то не смешно.

Примерно через неделю не стало травы на газонах. Потом на липах, которыми была обсажена ведущая к главному корпусу университета аллея, порыжели и скрючились листья. Голубиные стаи, в любой лень кружащие над парком на Николиных горах, исчезли, а вместе с ними исчезли и вездесущие и скандальные вороны, — Ольга поняла, что птицы просто потянулись к воде; здесь, в каменных лабиринтах Великого Ясеня, им просто нечего было пить. Ни одной бродячей кошки… с собаками в центре их кошмарного мегаполиса городские власти уже научились бороться.

В метро нечем было дышать. Системы вентиляции не справлялись, и от нехватки кислорода многие просто падали в обморок. Впрочем, и наземный транспорт практически не ходил: город замер в чудовищных пробках. Одни рвались на природу, к воде и зелени, другие стремились обратно, потому что работу все-таки никто не отменял. Над улицами стоял удушливый смог и беспрерывное гуденье клаксонов. И летел, летел тополиный пух…

В первые недели еще казалось, что все вот-вот изменится. Потому что иногда выгоревшее до линялой белизны небо вдруг начинало хмуриться, приходил непонятно откуда порывистый ледяной ветер, несколько раз к вечеру даже срывался дождь. Но наутро все возвращалось на круги своя. Казалось, будто кто-то огромный, чудовищный, выдыхает на город и людей потоки огненного жара, от которого плавится асфальт и лопаются оконные стекла.

Потом пришли лесные пожары. И в городе действительно стало нечем дышать.

Дым стоял такой, что на расстоянии вытянутой руки все растворялось, как будто никогда не существовало на свете. В полдень невозможно было разглядеть не то что шпили высоток на Охте, но и соседних домов. Из-за дымки проглядывало маленькое круглое солнце. Будто напоминало: я еще здесь. Я вас еще грею. Я вам еще покажу.

Пожарные не справлялись. Несмотря на весь арсенал грозной техники. В помощь им организовывались дружины добровольцев, какие-то волонтерские команды то и дело собирали для них деньги, необходимую технику, продукты, везли все это сквозь кордоны оцепления в пылающие предместья, но ничего не помогало. Леса горели, и горел на болотах торф, и плотные клубы коричневого дыма стояли над Ясенем.

Как назло, Ольга не могла уехать за город. Не на кого было оставить квартиру, в которой так некстати протек потолок. Верхние соседи, как и все остальные, очумев от жары и дыма, затопили ее, и теперь нужно было ждать страховых агентов, ремонтников из жэка, заниматься какими-то несусветными глупостями. А еще были родители. Ольга давно не жила с ними и в обычное время не слишком беспокоилась: они были далеко не стариками, вполне бодрые и крепкие, но теперь она искренне боялась оставить их одних.

Мать звонила и плакала в телефонную трубку. Говорила, что задыхается. Ольга бросала все и приезжала к ней. Учила, как спать, завернувшись в мокрые простыни, как занавешивать такими же мокрыми простынями окна, чтобы хоть немного избавиться от дыма и духоты… привозила продукты, лекарства. И каждую минуту, каждую секунду думала о том, что рассказал ей в той заброшенной деревне Макс.

Посмотри, говорил он, раскладывая прямо на полу, на деревянных рассохшихся половицах, карту города, и у Ольги от сделанных на этой карте разноцветными фломастерами меток и торопливых записей химическим карандашом рябило в глазах. Ведь это же очевидно! Этого же только слепой может не заметить! Вот видишь – улицы, и линии метро, и редкие зеленые пятна парков и скверов, и даже вот эти голубые жилки рек? На что это все похоже? Не знаю, отвечала Ольга, и Макс едва не плакал от отчаяния и досады. Ну неужели же она совсем слепая? Вот здесь, вот прямо у тебя на глазах – что проступает? Ольга всматривалась – до тех пор, пока перед глазами не начинали кружиться черные точки – и ничего не видела. И казалась сама себе ужасной дурой, потому что ведь это же нелепость полнейшая! Вот в заброшенном доме на террасе, при свете керосиновой лампы, стоят на карачках, упершись в пол локтями и коленями, два дурака и разглядывают городской ландшафт.

Не может быть, чтобы ты ничего не видела, бормотал Макс, и глаза его за стеклами очков светились, как у полоумного. Я стараюсь, я стараюсь изо всех сил – только потому, что я тебе верю, и пускай это очень слабая вера, но я не хочу тебя обидеть.

И очень нескоро, не сразу, постепенно, наверное, из-за странно сместившихся теней, которые отбрасывал на бумагу неярко горящий фитиль, Ольга увидела.

На карте нарисован был дракон. Реликтовый ящер с расправленными крыльями, как его рисуют в детских сказках или на обложках дешевых фантастических романов. И границы города всего лишь очерчивали это узкое летящее тело, а линии метро и рек были – просто вены, по которым текла кровь… наверное, и люди, живущие в таком городе, могли быть тоже всего-навсего драконьей кровью.

Он дышит на нас огнем – и мы задыхаемся от зноя.

Леса вокруг не могут гореть сами по себе – да так, чтобы нельзя было потушить. И этот зной, этот мертвый воздух, завеса, сквозь которую не может пробиться ни один циклон… каждый порыв ветра – горячее дыхание зверя…

— Его нужно найти и убить, — сказала Ольга.

Макс распрямился и посмотрел на нее – поверх очков, с любопытством.

— И кто его воевать пойдет? – спросил он и снисходительно хмыкнул. Ольгин энтузиазм его забавлял. – Ты, что ли? Букашка…