Всегда верен

Пролог. Исход

Правду, наверное, говорят: «Изобрел человек колесо — и с тех пор мир катится в тартарары». Павел, которого все звали Пашей, всегда считал это просто цветистой поговоркой. Ан нет. Оказалось, это точное, выверенное до миллиметра описание мироустройства. Сначала катится медленно, с горки, потом набирает скорость, а потом уже ни тормозов, ни руля — только летишь в счастливое будущее, зажмурившись и молясь, чтобы в конце не разбиться вдребезги.

Мы разбились.

Пашке было двадцать пять, и большую часть из них он провел в деревне под Вологдой, где время, казалось, не текло, а сочилось, как смола по стволу старой сосны. Потом был переезд в город — Череповец, металлургическая столица, как его тут с гордостью величали. Средне-специальное, завод «Северсталь». Тяжелый, но честный труд. Зарплата, на которую можно было жить, а не выживать. Две-три попытки отношений, которые разбивались о быт, скуку и его вечное, глубинное убеждение, что он… не заслуживает ничего хорошего. Всё как у людей, как говорили его родители. Усталые, вечно простуженные люди, которые отдали заводу лучшие годы и мечтали только об одном — чтобы у сына было «как у людей». Ну, вот поди ж ты. Получил.

А началось всё с глобального потепления. Ученые десятилетиями кричали, что мир на пороге катастрофы. Мировые лидеры собирались на саммиты, а обыватели, вроде Пашки, листали ленту новостей, ставили лайк котику и пролистывали дальше. «Ой, ну подумаешь, полтора градуса. У нас в Череповце на полтора градуса за сутки скачет». Оказалось, эти полтора градуса — тот самый порог, за которым начинается хрупкое домино.

Ледники таяли, обнажая то, что должно было оставаться скрытым вечно. Вечная мерзлота — гигантская морозильная камера планеты — раскрылась. И выпустила на волю невидимого убийцу. Ученые так и не поняли, что это — древний вирус, бактерия? Неважно. Важен был результат. «Спячка». Он не передавался по воздуху, слава богу, но через кровь, слюну, любую жидкость тела — мгновенно.

Эффект был простым и жутким. Вирус бомбил мозг. Выжигал в нем всё человеческое, оставляя лишь голую, неконтролируемую агрессию. Зараженный превращался в берсерка. Не зомби из фильмов — они не были мертвы. Они были живы, сильны, нечувствительны к боли и одержимы одной целью: крушить, ломать, уничтожать всё, до чего могли дотянуться.

Пашка впервые увидел видео в сети — кадры трясущейся камеры, стая таких «спящих», сносящая киоск. Решил, что это очередная постановка. Но когда такие же случаи вспыхнули в их «мухосранске», стало не до смеха. Обосрался он, можно сказать, по-настоящему.

Спустя неделю по всей «великой и могучей» был введен карантин. Города оцепили. Блокпосты, колючка, солдаты с автоматами. Никто не входит, никто не выходит.

И люди не были бы людьми, если бы в этой изоляции не проявили свое истинное лицо. Цивилизация — это тонкий лак. Стоило ему треснуть, и наружу полезло всё: страх, гнев, животное желание выжить любой ценой. Магазины, аптеки, склады — всё было разграблено. Сначала — чтобы есть. Потом появились те, кто понял, что в хаосе можно взять себе больше. Мародёры. Банды. Их уютный, проржавевший городок погрузился в новое средневековье. Деньги стремительно превращались в цветную бумагу. На смену им пришел бартер. Сигареты, тушенка, бензин, патроны — новая валюта.

Завод, естественно, встал. Размеренная жизнь Паши, его план «как у людей» — всё рассыпалось в прах. И вот он сидел в одном из немногих еще работающих «заведений» — подпольном баре, устроенном в подсобке бывшего продуктового магазина. Пахло плесенью, пылью и отчаянием. Он тратил последние настоящие деньги на алкоголь. Не для веселья. Для забвения. Чтобы хоть на пару часов заглушить голос в голове, который нашептывал: «Всё кончено, Паш. Всё».

Его раздумья прервал противный, пропитанный сигаретным дымом и алкоголем голос:
— Всё, рабочее время вышло. Проваливай. У меня тут бар, а не ночлежка для обдолбанных бомжей.

Паша поднял глаза. До этого они были прикованы к стакану с мутной жидкостью, выдававшей себя за самогон. За импровизированной стойкой из старой двери стоял хозяин заведения — дед Михаил. Мужик лет шестидесяти, заплывший, с лысиной, блестящей под тусклой лампочкой, и внушительным брюхом, гордо покоившимся на подтяжках. Опасности он не вызывал. А вот двуствольное ружьё, висевшее у него за спиной на ремне, — вызывало, и еще как.

Спрыгнув со стула, Павел с досадой побрел к выходу. Ноги были ватными.
— Платить кто будет? — Дед Миша тяжелой рукой лег на ремень ружья, его маленькие, поросшие щетиной глазки сверлили парня. В последние недели нервишки у всех были оголены, а дешевый самогон добавлял храбрости, которой не было. Но идти на конфликт с человеком, у которого за спиной «веский аргумент», было верхом идиотизма.

Паша обернулся, стараясь выглядеть покорным:
— Расслабься, дед. Сколько с меня?
— Три тысячи.
— Ты че, сдурел? — вырвалось у него. — Три касаря за две стопки этого… бодяжной сивухи?

Лицо деда Михаила изогнулось в едва заметной, но хищной улыбке. Он напоминал старого кота, который знает, что мышь уже в лапах.
— Вряд ли за углом, в “Пятерочке” тебе предложат односолодный вискарь, обнесли её давно и сожгли. Какие времена — такие цены. Капитализм, блять, — он сплюнул. — Он никуда не делся. Проще стал.

Довольно ловко для своего возраста и габаритов он скинул ружье с плеча и навел его на Павла. Дула смотрели на его колени двумя черными, бездонными глазами.
— Плати давай, или я тебе коленки оформлю. Хромым в твои годы быть не солидно.

В горле у Паши пересохло. Он полез в карман за последними купюрами, чувствуя, как горит от стыда и бессилия. И в этот самый момент всё погрузилось во мрак. Лампочка над барной стойкой погасла, отключившись вместе со всем остальным электричеством в районе. А с улицы донесся нарастающий гул. Не просто крики — рёв. Перемешанный с редкими, но ясными очередями из автоматов Калашникова.

— Это ещё что за хрень? — голос деда Миши внезапно сдулся, в нем послышалась тревога.

Паша инстинктивно прижался к стене.
— Лучше не высовываться.

Его мозг, затуманенный алкоголем, заработал с бешеной скоростью, пытаясь найти логичное объяснение. Грабежи? Бывало. Стрельба? Тоже не редкость. Но такой сплошной, безумный гвалт, в котором тонули выстрелы… Это было что-то новое. У местных бандитов не было столько стволов. Вывод был один: стреляли военные на блокпостах. Но в кого? И почему так долго? Что за сила могла заставить их отступать?

— Иди на выход, — нервно бросил дед Миша. Его ружье теперь было направлено не столько на Павла, сколько в пространство, он озирался, как загнанный зверь. — Вали отсюда! Сейчас и так проблем по самые уши, не знаю, что там, но мне своя шкура дороже.

— Мужик, погоди! Я заплачу, вот! — Паша протянул ему смятые купюры.

Но старик был неумолим. Страх — великий мотиватор. Он медленно пошел на парня, тесня к двери.
— Бегом, блядь, я сказал! Разворачивайся и на выход! Живо!

Перед Павлом стоял выбор между двумя угрозами: неизвестной, но громкой и страшной, за дверью, и вполне осязаемой, с двумя стволами, здесь. Дед Михаил, конечно, не хотел его убивать, но «выстрелить для острастки» мог запросто. А у него тряслись руки.

Паша развернулся и зашагал к тяжелой металлической двери, чувствуя на своей спине холодный взгляд. Подойдя, он получил мощный толчок прикладом в спину. Вылетел на улицу, едва удержавшись на ногах. За его спиной с грохотом захлопнулась дверь, и щелкнул массивный замок.

И тут он это увидел.

То, что творилось на улице, не поддавалось описанию. Это была не толпа. Это было цунами из плоти и ярости. Орава людей, сотни, может, тысячи, с безумными глазами и перекошенными лицами, с ревом неслась по улице, сминая всё на своем пути. Они не просто бежали — они ломали, крушили, вцеплялись в заборы, выламывали ворота. Паша увидел, как несколько таких «спящих» вцепились в солдата на окраине толпы. Он стрелял, одного сразил, второго, но их было слишком много… Его крик потонул в общем рёве.

Это не было похоже на фильмы. Это пахло. Пахло потом, кровью, мочой и чем-то кислым, животным. Звук был оглушительным — рёв, скрежет, треск ломаемого дерева, стекла.

Протрезвел Паша мгновенно. Алкогольный туман вышибло из головы адреналиновым ударом. Инстинкт самосохранения, дремавший все эти недели, взвыл сиреной. Он рванул с места. Не геройски, не красиво. Панически, по-заячьи. Ноги были ватными, легкие, испорченные годами курения, горели огнем. Через двести метров к слепому ужасу добавилась дикая одышка. Сердце колотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди. Он бежал, не разбирая дороги, оббегая перевернутые машины, спотыкаясь о разбросанный хлам. Мимо мелькали серые брежневки, в окнах мелькали испуганные лица тех, кто еще не потерял рассудок.

«Надо бежать. Надо спрятаться. Спрятаться. Куда угодно», — тараторил он себе под нос, захлебываясь собственным дыханием.

Впереди, за поворотом, показались частные дома. Время выбирать убежище иссякло. Его взгляд упал на первый попавшийся — не дом, а настоящая крепость. Трехэтажный кирпичный особняк, обнесенный двухметровым каменным забором с коваными воротами. Спасение.

Вежливость и законы остались в том мире, что умер неделю назад. Паша вцепился в холодные прутья ворот, отчаянно закинул ногу и, с трудом перевалившись через верх, неуклюже шлепнулся на мягкую землю внутрь двора. Не оглядываясь, он рванул к входной двери. Ручка не поддалась. Заперто.
— Блять! Блять, сука, откройся! — забормотал он, дергая ручку снова и снова. Паника, холодная и липкая, снова накатила, сжимая горло.

И тут он увидел лопату. Она стояла прислоненной к стене, будто ждала его. Без лишних раздумий Пашка схватил ее и со всей дури рубанул по ближайшему окну. Стекло с хрустом посыпалось внутрь. Он пролез в образовавшийся проем, поранив руку о острый край, и тут же, нащупав в полумраке массивный платяной шкаф, с трудом пододвинул его, закрыв дыру. Только тогда он прислонился к холодной стенке и попытался отдышаться.

Гул с улицы, казалось, отдалялся. Толпа пронеслась мимо, свернув куда-то в сторону. В доме стояла гробовая тишина, пахло медом и пылью. Тишина была оглушительной.

Паша обернулся, чтобы осмотреться, и замер.

Прямо перед ним, в полуметре, дрожал ствол большого пистолета. Держала его девушка. Лет восемнадцати, не больше. Худенькая, бледная. Большие зелёные глаза были расширены от страха, но в них читалась решимость. Темные волосы растрепались. Она была похожа на испуганного котенка, вставшего на дыбы.

Руки у нее тряслись, но пистолет был направлен ему прямо в лицо.
— Не двигайся! — ее голос сорвался на визг, но она тут же взяла себя в руки. — Подними руки. Выше.

Павел медленно поднял руки. Похоже, «весомые аргументы» в их городишке были не только у дедов-барменов. В мире, где закон кончился, право на силу брал тот, кто мог ее удержать.

— Что тебе нужно? — спросила она, стараясь говорить твердо. — Кто ты?

Эмоций было море — страх, стыд, облегчение от того, что он жив, и дикая усталость. Выразить это всё Паша смог только одной идиотской, натянутой ухмылкой.

— Я Паша.