Вселенский идиот

Глава 1. Распределение

Гюнтер стоял в очереди, чувствуя, как вспотели ладони. Несмотря на весь его багаж знаний, биология одиннадцатилетнего тела брала своё: сердце колотилось о рёбра, а детский галдёж вокруг вызывал почти физическую тошноту. Все эти дети — Поттер, Малфой, долговязый Уизли — дрожали от восторга, ожидая встречи с «чудом».

Гюнтер же смотрел на замок и видел не школу магии, а грандиозную свалку упущенных возможностей. В прошлой жизни он чувствовал себя запертым в тесной, душной коробке. Тот мир был до крайности нечестным и, что хуже всего, безнадёжно скучным. Любое искреннее творение там извращалось рынком, любое начинание разрушалось энтропией или человеческой глупостью. Основным стремлением масс был бесконечный бег за пустыми, животными целями: потребление ради потребления, статус ради статуса. Жизнь в отсутствие настоящего чуда казалась ему затянувшимся ожиданием конца в зале ожидания вокзала, где даже поезда никуда не ходят.

А здесь... здесь люди веками владели маховиками времени и заклинаниями создания материи из ничего. Они могли игнорировать законы термодинамики, которыми Гюнтера душила прошлая реальность.

И на что они это тратили? На то, чтобы заставлять ананасы чеканить шаг по столу?

Это было не просто глупо. Это было преступно по отношению к самой возможности Бытия. Гюнтер чувствовал не ярость, а холодное желание «навести порядок». Если эта реальность — пластилин, то он станет тем, кто вылепит из неё нечто осмысленное, предварительно сломав все те нелепые формы, которые здесь нагородили маги.

«Я построю мир, достойный этой силы», — думал Гюнтер, глядя на парящие свечи. — «Мир, где ставки будут максимальны. Где магия станет не служанкой комфорта, а ревущим океаном, в котором каждый шаг — это риск, а каждое достижение — триумф воли. Я выжгу эту серую уютную плесень и создам реальность, где идеи обретут плоть, а бессмертие будет соседствовать с абсолютной опасностью. Мир, где логика уступает место высшему безумию созидания».

— Гюнтер фон Штернхофф! — голос Макгонагалл прозвучал как выстрел.

Гюнтер медленно пошел к табурету. Ему нужно было обмануть Шляпу ведь Если она увидит в его голове наборы апокалиптических стратегий, если она поймет, что он хочет превратить их уютную школу в эпицентр метафорического шторма, путь мага-разрушителя может и окончиться на этом. Ему нужно было убежище, тихая гавань, где никто не будет ждать от него великих свершений, пока он закладывает фундамент для своего нового, яростного мира.

За столом Слизерина тут же началось движение. Драко Малфой, подавшись вперёд, что-то быстро зашептал Нотту. — Штернхофф? Что это за претенциозное барахло? — донеслось до Гюнтера негромкое фырканье. — Я не помню такой фамилии в списках чистокровных. — Посмотри на его мантию, — лениво отозвался Блейз Забини. — Дешёвая ткань. Обычный нищеброд, решивший спрятаться за звучным именем. На Слизерине ему быстро объяснят, чего стоит его «фон».

Гюнтер опустился на табурет. Шляпа упала на глаза, погрузив мир во тьму. Холодное прикосновение к разуму было мгновенным.

— Так-так... — проскрипел голос в голове. — Какая бездна. Ты не ребенок... Совсем не ребенок. Откуда в тебе столько...

Гюнтер не стал защищаться — он просто открыл шлюзы. Он обрушил на артефакт всю ту хаотичную информационную грязь, которую породил его прошлый цифровой мир — ту самую суррогатную реальность, которой люди пытались заполнить пустоту в своих душах. Перед взором Шляпы в рваном ритме зациклились образы «брейнрота»: дёргающиеся головы из интернет-шоу, психоделический хаос мемов, рекламные слоганы и жестокие, бессмысленные пранки.

— Х... Хватит... — Шляпа начала судорожно дёргаться. — Что это?! Зачем ты хранишь в себе эту гниль?!

«Мне страшно», — Гюнтер придал своему ментальному голосу интонацию ребёнка, захлёбывающегося слезами. Он имитировал панику, подсовывая Шляпе ещё более дикие образы — бесконечные циклы ярких, пугающих мультиков. — «Оно не останавливается... Там, откуда я пришёл, все мысли такие. Пожалуйста... Шляпа, мне так холодно. Мне нужно место, где тихо. Отправь меня туда, где меня пожалеют... Пожалуйста, я просто хочу тишины...»

Это был идеальный расчёт. Чудовищная визуальная грязь и мольба сломленной жертвы. Шляпе было физически тошно находиться в его голове — это было похоже на попытку прочитать книгу, которую кто-нибудь использовал вместо туалетной бумаги.

— ХАФФЛПАФФ! — выкрикнула она так громко, что Дамблдор вздрогнул. — ТОЛЬКО УЙДИ! ХАФФЛПАФФ!

Гюнтер снял её аккуратным, почти небрежным движением. Шляпа выглядела жалко: она обмякла, а её поля мелко дрожали, словно в приступе эпилепсии. Гюнтер изобразил на лице слабую, «извиняющуюся» улыбку и направился к жёлтому столу, едва сдерживая внутренний хохот.

«Древний артефакт, тысячу лет просеивавший судьбы детей...» — думал он, чувствуя на себе ошеломленный взгляд Дамблдора. — «Она ожидала увидеть храбрость, разум, хитрость или дружелюбие. Но она оказалась не готова к тому, что я просто скормлю ей цифровой навоз нашей эпохи. Бесконечный цикл поющих унитазов, агрессивный визг рекламных лозунгов казино, обрывки треш-стримов с их бессмысленной жестокостью ради лайков и психоделический монтаж мемов, где нет ни грамма смысла — только чистый сенсорный шум».

Гюнтер сел на скамью Хаффлпаффа. К нему тут же повернулся круглолицый мальчик с живыми глазами. — Привет! Я Джастин, Джастин Финч-Флетчли. Мои родители — маглы, меня вообще-то в Итон записали, представляешь? Но тут это письмо... — он восторженно закивал. — А ты? — Гюнтер, — коротко представился он, пожимая руку. — Мои из Германии. Переехали недавно. — О, круто! — Джастин заулыбался. — Слушай, тут всё такое... странное, да? Эти свечи, потолок. Я до сих пор думаю, что это какой-то розыгрыш. — Есть такое, — Гюнтер заставил себя улыбнуться в ответ. — Главное, кормят вроде неплохо.

Глядя на «барсуков», он чувствовал исследовательский азарт. Эти люди сидели на горе из золота и энергии, но использовали её, чтобы поджаривать тосты. Гюнтер не собирался их ненавидеть. Он собирался построить свою систему на руинах их уютных, пыльных иллюзий.

Глава 2. Первая итерация

В спальне Хаффлпаффа пахло сухими травами и деревом. Когда ровное сопение соседей подтвердило, что они спят, Гюнтер сел и плотно задёрнул шторы своей кровати. Он вытащил палочку — админский доступ к реальности, движок для того, чтобы переписать законы физики.

— Люмос... Нокс... — шептал он, едва шевеля кончиком языка.

Без всякой подготовки эта связка из двух слов на максимальной скорости занимала около половины секунды. Вполне приличный результат для обывателя, но Гюнтер смотрел глубже.

«Эминем выдавал шесть слов в секунду в "Rap God", и это далеко не предел человеческой анатомии», — размышлял он. — «Мировой рекорд — больше двенадцати слов. Если я смогу отточить артикуляцию не всего языка, а всего лишь пяти-шести прикладных формул до уровня рефлекторного спазма, я превращусь в живую турель. Пока маг-традиционалист будет пафосно выговаривать каждый слог "Экспеллиармуса", я успею вбить в него три-четыре "Секо"».

Он попробовал ускориться, фокусируясь на чёткости звуков при минимальной амплитуде движения губ. Всего десять минут такой тренировки в день — и через месяц его скорость каста станет недосягаемой для любого дуэлянта в этом замке просто за счёт оптимизации речевого аппарата. Для этого не нужно было быть великим магом, нужно было просто быть хорошим «логопедом» для самого себя.

Но магия была лишь инструментом. Куда больше Гюнтера будоражила экономическая беззащитность этого мира. Он чувствовал почти физический азарт, осознавая, насколько хрупка и уязвима выстроенная здесь система.

«Здесь нет даже зачатков антимонопольного права», — Гюнтер усмехнулся в темноте. — «Олливандер десятилетиями удерживает абсолютную монополию на производство палочек в стране, и это никого не смущает. А Людо Бэгмен? Человек в открытую обманывал в каноне тех же близнецов Уизли, расплачиваясь исчезающим золотом лепреконов, и ему буквально ничего за это не было. В этом мире просто не существует законов о финансовых махинациях и защите прав вкладчиков».

В голове начал вырисовываться план масштабного арбитража. Если использовать имя Локхарта как бренд — создать фонд под патронажем предсказуемого, жадного до славы и денег писателя, которому доверяет магическое общество — можно аккумулировать колоссальные объёмы золота.

«Обещаем вкладчикам стабильные три процента годовых в золоте. Для них это будет выглядеть как неслыханное чудо и сверхнадёжность, ведь Гринготтс вообще не начисляет проценты. Затем конвертируем это золото в фунты через гоблинов и вливаем в американские индексные фонды, тот же S&P 500. Историческая доходность там в разы выше. Всю разницу — в карман. Поделиться долей с глуповатым Локхартом, для которого тысячи галлеонов станут не мелкой подачкой, а невиданными деньгами, и с гоблинами за предоставление инфраструктуры... и у меня будет финансовый рычаг, способный скупить эту магическую Британию целиком».

Ещё более перспективным казалось тактическое применение простых бытовых чар. Гюнтер вспомнил заклинание Энгоргио.

«Зачем мне тратить годы на изучение высшей боевой магии, если можно держать в рукаве обычную шпагу или нож?» — размышлял он. — «В момент сближения — мгновенное Энгоргио. Тонкое лезвие за долю секунды удлиняется на полтора метра, прошивая противника насквозь. Ни один магический щит, настроенный на отражение заклятий, не среагирует на резкое расширение физического металла».

Этот мир был полон дыр, которые никто не замечал веками. Гюнтер чувствовал, как внутри него разгорается пламя. Он не просто хотел «исправить» эту реальность — он хотел проверить её на прочность и посмотреть, как эта застоявшаяся сказка захлебнётся в переменах, которые он принёс с собой.

«Они боятся Тёмного Лорда, потому что он убивает людей», — Гюнтер снова зажёг палочку. — «Но они даже не представляют, что произойдёт, когда кто-то принесёт в их тихий омут каскадную скорость каста и глобальные финансовые инструменты».

Он потренировался ещё немного, пока мышцы челюсти не начали поднывать. Вспышки света на кончике палочки становились всё короче, превращаясь в ритмичный, вибрирующий пульс. Гюнтер спрятал палочку под подушку и сделал глубокий вдох. Ему нужно было хотя бы шесть часов сна.

Интерлюдия: Изнанка фетра

В кабинете директора Альбус Дамблдор задумчиво рассматривал Распределяющую шляпу. Она выглядела скверно: её поля поникли, а ткань казалась выцветшей.

— Ты ведёшь себя странно, старая подруга, — мягко произнёс Дамблдор. — Сегодня прибыл Гарри Поттер... ты уверена, что Гриффиндор — это верный путь?

— Поттер понятен, — проскрипела Шляпа. — Он — открытая книга. Меня беспокоит не он. Гюнтер, мальчик с Хаффлпаффа. Я видела вещи, которые не должны существовать. Его разум — это бездна полного безумия. Состояние, когда личность разложилась на тысячи образов под давлением того пугающего, пустого мира маглов. Он умолял меня о тишине, Альбус.

— Бедный ребёнок, — вздохнул Дамблдор, и в его глазах проступила глубокая жалость. — Видимо, мир за нашими стенами стал гораздо более жестоким и бессмысленным местом. Мы должны окружить его теплом. Хаффлпафф — лучшее место для исцеления растерзанной души.

Дамблдор удовлетворённо кивнул. Он ещё не знал, что «больной ребёнок» в этот момент закладывал фундамент для обрушения магической экономики, а «мусор» в его голове был лишь маскировочной сеткой. Инженер методично готовил демонтаж его уютной вселенной, чтобы построить на её месте нечто совершенно иное — мир запредельных ставок и истинного чуда.

Глава 3. Золотое утро

Утро в гостиной Хаффлпаффа было на редкость приятным. Мягкий золотистый свет заливал круглую комнату, пахло свежеиспеченным хлебом и сушеной ромашкой. Гюнтер обнаружил, что физиология одиннадцатилетнего тела имеет свои плюсы: после сна он чувствовал себя необычайно бодрым, а уют факультетского дома не раздражал, а, скорее, служил отличным белым шумом для его мыслей.

— Гюнтер, ты видел? В расписании сегодня Трансфигурация первым уроком! — Джастин Финч-Флетчли, сияя от восторга, застегивал мантию. — Видел, Джастин. Должно быть познавательно, — Гюнтер ответил с мягкой, почти искренней улыбкой.

Ему было легко поддерживать этот тон. Дети вокруг не вызывали ненависти — скорее, любопытство, как лабораторные мыши в чистой клетке. Пока они обсуждали живые портреты и предвкушали встречу с магией, Гюнтер, шагая к Большому залу, набрасывал в голове план «Первой фазы».

«Доверие — это клей, на котором держится их хрупкое общество», — размышлял он, вежливо придерживая дверь перед Сьюзен Боунс. — «Они чувствуют себя в безопасности внутри этих стен. Они едят из общих тарелок, пьют из общих кубков. Чтобы построить мой мир — мир запредельных ставок и истинной правды — я должен сначала уничтожить их иллюзию безопасности».

В Большом зале было шумно и светло. Гюнтер сел за стол Хаффлпаффа, потянувшись к кувшину с соком. В небе над столами начали кружить совы, принося почту. Поднялся привычный гвалт, хлопанье крыльев, полетела пыль и пух.

«Идеальный момент», — Гюнтер опустил руку под стол, сжимая палочку. — «Десятки сов. Хаос. Пыль в воздухе. Если я незаметно направлю палочку и трансфигурирую обычные пылинки, осевшие на яичнице того же Малфоя или соседа по столу, в Полоний-210... это будет конец сказки».

Он представил, как это сработает. Не нужно ярких вспышек или проклятий, которые оставляют магический след. Просто несколько случайных смертей. Сначала один ученик, потом другой. Симптомы, которые мадам Помфри примет за странную форму гриппа, пока не станет слишком поздно. Лучевая болезнь в мире магии будет выглядеть как страшное, необъяснимое увядание.

— Гюнтер, ты слышишь? — Ханна Аббот толкнула его локтем. — Невилл Долгопупс опять что-то потерял, посмотри! Гюнтер обернулся и негромко рассмеялся вместе со всеми, глядя на суету за столом Гриффиндора. Его смех звучал абсолютно естественно.

«Случайные, страшные смерти», — продолжал он расчет, пока его губы улыбались детям. — «Масштабирование хаоса. Чтобы создать мир, где магия — это ревущая стихия, я должен показать им, что их нынешний уютный мирок — это просто картонная декорация, которую я могу проткнуть пальцем в любой момент».

— Ну что, идем? — Джастин вскочил с места, подхватив сумку. — Не терпится посмотреть, как Макгонагалл превратит стол в свинью! — Идем, — Гюнтер встал, аккуратно поправив складки мантии. — Нельзя заставлять профессора ждать.

Глава 4. Дорожная карта

Путь к кабинету Трансфигурации был наполнен суетой и детским смехом. Сквозь высокие окна коридоров падал мягкий свет, а из открытых дверей внутреннего двора доносился свежий запах скошенной травы. Джастин Финч-Флетчли шел рядом, буквально подпрыгивая от нетерпения и увлеченно рассказывая о том, как его папа-магл удивится, когда узнает, что его сын превращает мебель в зоопарк.

Гюнтер вежливо кивал, иногда вставлял короткие реплики, но внутри него разворачивалась ледяная карта будущей катастрофы. Галдеж однокурсников служил лишь белым шумом для его расчетов.

«Первый курс — внедрение невидимой смерти», — думал он, обходя группу рэйвенкловцев. — «Мне нужно парализовать Дамблдора. Старик слишком умен и, в отличие от остальных, не презирает маглов. Если я не завалю его административным кризисом, который не лечится заклинаниями, он может начать искать ответы в химии. Несколько необъяснимых смертей детей из влиятельных семей заставят родителей требовать его отставки. Хогвартс перестанет быть оплотом безопасности».

Гюнтер придержал дверь перед Сьюзен Боунс, и та благодарно улыбнулась ему.

«Это спровоцирует социальный раскол. Элита заберет детей в поместья, а бедняки вроде Уизли и маглорожденные останутся здесь, в гетто для "смертников". На этом фундаменте страха я построю свой Фонд на втором курсе, используя Локхарта как марионетку».

Он уже видел, как на третьем и четвертом курсах обрушит товарные рынки.

«Вечные ценности станут дешевле бумаги. Я завалю биржи трансфигурированной платиной и палладием, одновременно зарабатывая миллиарды на шорте фьючерсов. Пара заклятий Империо на регуляторов — и финансовая система обоих миров окажется в моем кулаке. А финал на пятом курсе — Джеминио-теракт с цианидом в Министерстве, война и Отдел Тайн».

Гюнтер на мгновение прикрыл глаза, представляя себе тишину глубочайших лабораторий Министерства.

«Там, за закрытыми дверями, я доберусь до фундаментальных основ реальности. Арка и маховики... используя эти ресурсы и всё, что я накоплю к тому времени, я попробую создать мир своей мечты. Мир необузданного безумия и предельной честности. Я выжгу все симулякры, все эти лживые этикетки и правила, которыми они прикрывают свою слабость. Это будет место, где каждый новый шаг — это чистое открытие и смертельный риск. Подлинное существование в хаосе, который я выпущу на волю».

Они подошли к тяжелым дубовым дверям кабинета. Джастин замолчал, поправляя галстук, и Гюнтер тоже замер на секунду, надевая маску прилежного ученика.

Глава 5. Проверка на излом

В кабинете Трансфигурации хаффлпаффцы и рэйвенкловцы рассаживались за массивные дубовые парты. Гюнтер занял место во втором ряду, чувствуя плечом тепло солнечного луча, падающего из высокого окна. На профессорском столе, среди стопок свитков, неподвижно сидела полосатая кошка. Она не дышала и не моргала, просто присутствовала в классе как часть интерьера.

Когда последний ученик занял свое место, кошка сорвалась со стола. В прыжке её тело невероятным образом деформировалось: кости удлинились, шерсть впиталась в кожу, превращаясь в тяжелые складки изумрудной мантии. Профессор Макгонагалл приземлилась на ноги уже в человеческом обличье. Она окинула класс быстрым взглядом, проверяя готовность студентов.

— Трансфигурация — это один из самых сложных и опасных разделов магии, — её голос чеканил каждое слово. — Любой, кто будет баловаться на моих уроках, покинет этот кабинет навсегда.

Взмах палочки — и на парту перед каждым упала обычная деревянная спичка.

— Сегодняшняя задача: превратить эту спичку в иголку. Сосредоточьтесь на форме, на остроте кончика и блеске металла. Визуализируйте результат.

Гюнтер посмотрел на дерево. Вокруг него однокурсники уже начали шептать заклинания. Для них это была игра воображения, попытка уговорить реальность сменить наряд. Гюнтер же смотрел на спичку как на сырье. Он был здесь чужаком — жителем того самого холодного мира, где вещи имеют вес, плотность и могут убивать самим своим составом.

«Зачем мне форма иголки?» — Гюнтер едва коснулся палочкой древесины. — «Мне нужно проверить, насколько глубоко я могу залезть в саму суть вещей. Если я заставлю дерево стать нестабильным металлом, это станет идеальным рычагом для этого мира».

Он закрыл глаза. Его воля была направлена не на «остроту», а на то, чтобы сделать материал тяжелым и «неправильным». Он заменял структуру дерева структурой радия — вещества, которое само по себе выделяет тепло, выжигая всё вокруг. Ему не нужно было видеть атомы, ему достаточно было просто вызвать в реальности состояние материи, которое он помнил из своего мира.

Палочка в руке начала мелко вибрировать. Гюнтер почувствовал сопротивление — магия пыталась вернуть обычную древесину, но он давил, заставляя структуру меняться. Спичка начала бледнеть. Она не заострилась, сохранив форму бруска, но её цвет сменился на мертвенно-серый, свинцовый. В тени его ладони поверхность металла начала испускать призрачное, голубоватое сияние. Кончики его пальцев ощутили сухое, обжигающее тепло.

— Мистер фон Штернхофф? — Макгонагалл возникла над ним тенью.

Она нахмурилась, глядя на тяжелый серый брусок. Профессор коснулась его палочкой и тут же отдернула руку.

— Она раскалена? — в её голосе промелькнуло замешательство. — Вы полностью сменили материал, но совершенно проигнорировали форму. И этот жар... Вы влили в предмет слишком много сил, мистер Гюнтер. Это грубая ошибка. Вы не договариваетесь с материей, вы пытаетесь её сломать.

— Простите, профессор, — Гюнтер надел маску смущенного ребенка. — Я просто очень старался представить «тяжелый металл». Видимо, перестарался.

Макгонагалл взмахнула палочкой, и фонящий слиток взлетел в лоток на её столе. Гюнтер знал: через некоторое время заклинание развеется, и на подносе останется обычная обугленная щепка. У магов не было способов понять, что это было; для них это останется лишь неудачной попыткой новичка.

К концу урока у многих результаты были куда красивее. Энтони Голдстейн из Рэйвенкло первым добился изящной иголки, которая холодно поблескивала на солнце. Даже у Джастина спичка приобрела металлический блеск и заметно заострилась.

Гюнтер же сидел перед пустой партой, глядя на свои слегка покрасневшие пальцы. Его не волновали баллы.

«Она назвала это ошибкой», — думал он, пока однокурсники хвастались успехами. — «Она почувствовала жар распада и решила, что я просто плохой ученик. Потрясающая слепота».

Он улыбнулся Джастину, который радовался своей «почти иголке». Проверка прошла успешно. Магия подчинялась его знаниям о том, как на самом деле устроен мир. Это означало, что все эти люди в мантиях были совершенно беззащитны перед тем, кто решил превратить их сказку в зону отчуждения.

Глава 6. Протокол выдержки

Коридоры Хогвартса между уроками превращались в бурлящий поток. Ученики толкались, размахивали свитками, а где-то над головами с противным хохотом проносился Пивз. Гюнтер шел в этой толпе, сохраняя на лице выражение легкой задумчивости, свойственной прилежному первокурснику.

У входа в кабинет Заклинаний он намеренно задел плечом каменный выступ арки. Его перо «случайно» выскользнуло из кармана и упало на пол. Гюнтер не спеша наклонился, чтобы поднять его, и вместе с пером его пальцы коснулись пола, подбирая крошечную, почти невидимую крупицу грязи и известковой крошки.

Отойдя к глубокой нише окна, он сделал вид, что рассматривает замок на фоне осеннего неба. Рука в кармане сжала палочку, кончик которой коснулся пылинки, зажатой в ладони.

«Радий-226», — приказал он.

Он не был самоубийцей, чтобы проверять на себе актиний или полоний. Радий был классикой: предсказуемым, относительно стабильным в плане удержания формы и дающим понятный физический отклик. Гюнтер вложил в этот акт всё своё воображение, фиксируя образ тяжелого, фонящего металла. Затем, используя носовой платок, он примотал «заряженную» крупицу к внутренней стороне запястья, спрятав конструкцию под длинным рукавом мантии.

— Привет, Гюнтер! — Джастин хлопнул его по плечу. — Готов к Флитвику? Говорят, сегодня будем левитировать перья!

— В предвкушении, Джастин, — мягко ответил Гюнтер, чувствуя, как ткань платка плотно прилегла к коже.

Урок Чар прошел для него как в тумане. Профессор Флитвик, крошечный человечек на стопке книг, воодушевленно пищал о важности правильного движения кистью.

— Свистнуть и взмахнуть! — повторял он, и его собственное перо выписывало в воздухе изящные восьмерки.

Вокруг Гюнтера начался хаос. Рон Уизли за соседним столом яростно размахивал палочкой, едва не попадая по носу Симусу Финнигану. Гермиона Грейнджер с гриффиндорского потока уже победно наблюдала за своим парящим пером. Гюнтер тоже лениво взмахивал палочкой, заставляя своё перо едва заметно подрагивать — ровно настолько, чтобы не привлекать внимания излишним успехом или полным провалом.

Всё его внимание было сосредоточено на левом запястье.

Первые двадцать минут урока Заклинаний Гюнтер не чувствовал ничего. Он методично записывал слова профессора Флитвика, пока Джастин рядом отчаянно пытался заставить свое перо хотя бы дрогнуть.

На двадцать пятой минуте пришел первый сигнал. Это не было жаром. Скорее, это было похоже на то, как если бы под кожу ввели очень мелкий, вибрирующий песок. Странный зуд, который невозможно было унять, потому что он шел не от поверхности, а изнутри тканей.

«Началось», — отметил Гюнтер, мельком взглянув на настенные часы. — «Ионизация пошла. Базальный слой клеток начал разрушаться».

К концу сороковой минуты зуд сменился тупым, ломящим чувством. По ощущениям это напоминало сильный солнечный ожог, но сосредоточенный в одной крошечной точке под повязкой. Гюнтер чувствовал, как пульсирует кровь в запястье, словно организм пытался справиться с невидимым вторжением. Это было неприятно, но для него эта боль была слаще любого успеха на уроке — это было доказательство того, что физика его мира продолжает работать даже здесь, под защитой древних стен Хогвартса.

Когда он размотал платок в пустом коридоре, он увидел именно то, что ожидал. Песчинка, ставшая снова обычной пылью, скатилась на пол. На коже не было пузырей или углей. Но там, где лежал камень, образовалось белесое, «неживое» пятно, окруженное ярко-розовым кольцом воспаления.

Гюнтер нажал на пятно пальцем. Ткань ощущалась онемевшей и плотной.

— Сорок семь минут, — прошептал он. — К вечеру здесь будет эритема, а через неделю — некроз.

Он аккуратно прикрыл запястье манжетой. Теперь у него была константа. Теперь он знал, что магия «держит» его ложь достаточно долго, чтобы та успела нанести непоправимый вред.

— Гюнтер, ты идешь на обед? — крикнул Джастин из конца коридора.

— Иду, — отозвался Гюнтер, и на его лице снова появилась маска вежливого, скучающего ребенка. — Кажется, я сегодня проголодался больше обычного.

Глава 7. Точка невозврата

Большой зал гудел. Гюнтер сидел за столом Хаффлпаффа, медленно помешивая чай. Его взгляд был расфокусирован, но внимание — предельно сконцентрировано на стоявшей в центре стола Слизерина серебряной перечнице.

Пэнси Паркинсон сегодня была в особенно дурном расположении духа. Она капризно отодвинула тарелку и потянулась к специям.

«Актиний-225. Одна частица. Пять микрограмм».

Гюнтер сжал палочку в рукаве. Он не смотрел на цель. Он просто знал, где должна произойти замена. Когда Пэнси встряхнула перечницу над своей порцией жареной говядины, в облаке черной пыли одна крупица на долю секунды стала иной. Тяжелой. Нестабильной.

Трансфигурация прошла безупречно. Гюнтер почувствовал лишь едва уловимое натяжение реальности, словно где-то в глубине каменных стен замка лопнула перетянутая струна.

Пэнси сделала глубокий вдох, когда облако перца поднялось над тарелкой, и принялась за еду. Частица актиния, осевшая на мясе, отправилась прямиком в её желудок.

Гюнтер спокойно опустил взгляд в свою чашку. Теперь у него было около сорока минут «автономного» времени, прежде чем магия иссякнет. Этого хватит, чтобы изотоп осел на слизистой. Его альфа-частицы начнут планомерно разрушать молекулы воды в клетках, создавая каскад свободных радикалов и шинкуя цепочки ДНК.

Через сорок минут магия развеется. Актиний снова станет обычной частицей перца. Но механизм распада тканей уже не остановить. Магия может зарастить рану, но она не умеет восстанавливать генетический код, если он стерт в пыль.

— Приятного аппетита, Джастин, — негромко сказал Гюнтер, принимаясь за еду. Его движения были идеально выверены, а лицо — спокойно.

Интерлюдия. Распад

Драко Малфой всегда считал, что смерть — это нечто величественное. Это павшие герои в родовых хрониках, это строгие портреты предков в траурных рамах, это чистая кровь, пролитая за идеалы. Смерть была эстетичной.

То, что происходило с Пэнси, было омерзительным.

Драко стоял в тени за гобеленом, прижав ладонь к губам. Он пробрался в лазарет после отбоя, движимый не столько верностью, сколько липким, болезненным любопытством. Он хотел увидеть «проклятие», о котором шептались в подземельях Слизерина.

Из-за ширмы доносился звук, который будет преследовать его в кошмарах: влажный, прерывистый хрип, словно кто-то пытался дышать сквозь слой мокрого песка. И запах. Этот сладковатый, тошнотворный аромат гниющего белка, который не могли перебить никакие очищающие чары мадам Помфри.

— Пэнси? — едва слышно позвал он.

Ширма была приоткрыта. В неярком свете луны он увидел то, что осталось от его подруги. Её кожа на скулах истончилась и лопнула, обнажая мышцы, которые больше не срастались. Волос почти не осталось — на подушке лежали лишь серые, спутанные клочья. На прикроватной тумбочке, среди бесконечных склянок с зельями, сидела маленькая розовая плюшевая игрушка. Она выглядела настолько инородной и нелепой в этом царстве боли и гниения, что Драко стало не по себе. Она просто была там — яркое пятно, смущающее своей неуместной веселостью.

Мадам Помфри и целительница из Мунго что-то лихорадочно обсуждали в другом конце зала.

— ...клеточный распад необратим, — донесся обрывок фразы. — Мы пытаемся стимулировать регенерацию, но новые ткани просто не держат структуру. Она... она распадается быстрее, чем магия успевает подействовать. Словно клетки забыли, как строить тело.

Снейп, стоявший рядом с ними, молчал. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но Драко видел, как напряжена его спина. Декан держал в руках флакон с восстанавливающим зельем, но не спешил его отдавать — он уже понимал, что магия здесь бессильна. Она лишь давала топливо для еще более бурного разрушения.

Драко попятился. Его захлестнул первобытный, ледяной ужас. Это не было похоже на темную магию. Магия — это вспышка света, это понятная боль, это щиты. А это было нечто фундаментально неправильное. Словно сама реальность отказалась признавать Пэнси живым существом и начала разбирать её на составляющие прямо сейчас.

Он не помнил, что она ела неделю назад. Ему было плевать на завтраки. Он помнил только, что еще недавно она была живой и шумной, а теперь превратилась в хрипящую массу органики.

Драко бросился прочь из лазарета, не разбирая дороги. Добежав до туалета, он вцепился в края холодной раковины, глядя на свое бледное отражение. Его била дрожь.

— Это не проклятие, — прошептал он пересохшими губами.

В его мире не было терминов для лучевой болезни. Для него это выглядело как внезапное предательство самой жизни. Словно мир вокруг перестал подчиняться приказам палочки и начал жить по безжалостным законам, где заклинания — лишь тонкая декорация над бездной.

В ту ночь Пэнси Паркинсон умерла. Официальный диагноз — «магическое истощение тканей неясной природы». Но Драко знал: это была ложь, попытка прикрыть беспомощность учителей. Он до конца жизни будет помнить ту розовую игрушку на тумбочке и то, как магия бесполезно искрила над кроватью умирающей, не в силах склеить то, что распадалось на атомы.

Глава 8. Побочный эффект

Начало октября выдалось серым и дождливым. Смерть Пэнси Паркинсон окончательно списали на трагическую случайность — редкий сбой в организме, который иногда случается в старых магических семьях. Замок расслабился. Жизнь снова стала предсказуемой: скучные лекции, тренировки по квиддичу и мелкое хулиганство в коридорах.

Гюнтер выждал ровно три недели. Ему нужно было, чтобы второй инцидент произошел в момент абсолютной беспечности персонала.

В субботу Большой зал был забит до отказа. Близнецы Уизли устроили презентацию своей новой разработки — леденцов «Кровавые капли». Это были ярко-красные конфеты, которые должны были вызывать контролируемое носовое кровотечение.

Банка стояла прямо на краю стола Гриффиндора. Гюнтер, закончив завтрак, не спеша поднялся со своего места. Чтобы выйти, ему нужно было пройти буквально в полуметре от толпящихся гриффиндорцев.

Палочка в рукаве едва дрогнула. Гюнтер сфокусировал взгляд на одной конкретной конфете, лежавшей сверху. Для магии это была элементарная трансфигурация: превращение микроскопической части сахара в пять микрограмм полония. Ровно столько, чтобы вызвать тяжелое поражение слизистой при попадании внутрь.

— Да ладно вам, — послышался азартный голос Рона. — Если я прогуляю Зельеварение, оно того стоит.

Гюнтер как раз поравнялся с ним, когда Рон схватил леденец и с силой разгрыз его. Хруст карамели был отчетливым. Рон не отличался аккуратностью — мелкие осколки и сахарная пыль брызнули в стороны. Одна из острых крошек угодила Гюнтеру на тыльную сторону кисти.

Гюнтер поморщился, картинно стряхнул пыль с руки и вышел из зала. Всё прошло по плану.

К вечеру того же дня в лазарете стало тесно.

У Рона Уизли не просто пошла кровь носом. Его слизистая во рту начала болезненно опухать, а десны приобрели странный, синюшный оттенок. Он жаловался на жуткую тошноту и металлический привкус, который не смывался водой. Кроме него, Симус Финниган, стоявший рядом в момент дегустации, жаловался на сильную резь в глазах и слезотечение.

Гюнтер вошел в лазарет последним. На его кисти уже наливалось багровое пятно с белесым центром — след от прямого контакта с изотопом, который он намеренно не смывал пару часов.

— Мадам Помфри? — он подошел к целительнице, которая как раз пыталась остановить кровотечение у Рона.

— Не сейчас, мистер фон Штернхофф! — бросила она.

— Но мем... у меня рука. Она горит с самого завтрака.

Снейп, стоявший у окна с конфискованной банкой леденцов, мгновенно оказался рядом. Он перехватил руку Гюнтера, грубо вглядываясь в пораженную кожу.

— Идентично, — процедил Снейп, и его взгляд стал пугающе острым. — Откуда это у вас?

— Не знаю, сэр. Рон разбил конфету прямо рядом со мной в Большом зале. Несколько осколков отлетело мне на руку. Я их сразу стряхнул, но к обеду кожа начала воспаляться. Я думал, это просто какая-то едкая добавка в их сладостях...

Снейп перевел взгляд на Рона, чей рот уже был покрыт болезненными язвами, а затем на банку.

— Это не добавка, Помфри. Ткани этого мальчика распадаются точно так же, как у Паркинсон. Но на этот раз источник очевиден. Уизли и их кустарные поделки.

— Но в составе нет ядов! — воскликнула целительница.

— Значит, их состав изменился сам собой в процессе приготовления, — Снейп развернулся к Дамблдору, который как раз входил в палату. — Альбус, это не случайность. Это какая-то форма разрушительного воздействия, которая проявляется при физическом контакте с компонентами этих конфет.

Гюнтер скромно присел на кушетку, пока Помфри мазала его руку охлаждающей мазью. Его расчет был точен: близнецы Уизли под подозрением, а сам он — пострадавший свидетель, что снимает любые вопросы. Теперь это не «проклятие крови», а «опасные эксперименты», которые вышли из-под контроля.

Глава 9. Погрешность

К концу октября Хогвартс окончательно превратился в место, где за каждым углом чудилась тень. После инцидента с леденцами, который едва не стоил Рону жизни, в замке воцарилась тихая паранойя. Магическое сообщество школы зашло в тупик: ни Снейп, ни вызванные специалисты из Мунго не обнаружили следов темных заклятий, но пугающие последствия были налицо. У нескольких студентов, на которых попали крошки от взорвавшегося во рту Рона лакомства, на коже остались сухие, точечные язвы — миниатюрные копии тех страшных меток, что погубили Пэнси Паркинсон.

Рон Уизли покинул лазарет всего за три дня до Хэллоуина. Спустя три недели после инцидента он всё еще выглядел неважно: лицо сохранило нездоровую бледность, а под глазами залегли серые тени. Его ярко-рыжая шевелюра заметно поредела, и теперь на затылке виднелись небольшие проплешины, которые он старательно прятал под глубоко натянутой шапкой. Несмотря на периодическую одышку при подъеме по лестницам, Рон явно шел на поправку. День ото дня к нему возвращался аппетит, а в движениях появлялась прежняя уверенность.

В библиотеке Гюнтер несколько раз видел Гермиону Грейнджер. Она сидела не над свитками по заклинаниям, а над магловскими учебниками по физике, которые выписала из дома. Гюнтер мельком заглянул в её записи: среди названий трав он увидел выведенное мелким, сосредоточенным почерком название главы: «Ядерные взаимодействия».

Гюнтера передернуло. Это была не магия. Это была логика. Грейнджер, со своей феноменальной памятью и привычкой искать ответы в книгах, начала копать в единственном направлении, которое могло привести к нему. Она была единственным человеком в этом замке, который мог осознать, что у смерти есть изотопный состав.

Гюнтер, поправляя сумку, равнодушно скользнул взглядом по её затылку. «Слишком любопытная», — подумал он. — «скоро она перестанет представлять опасность. С ней мне поможет сам канон».

Вечер Хэллоуина. Большой зал дышал паникой. Квиррелл только что вбежал с криком о тролле, и Дамблдор приказал старостам вести факультеты в гостиные.

Гарри и Ронсудорожно переглянулись. — Гермиона! — прохрипел Рон. — Она в туалете... она не знает!

Они попытались проскользнуть мимо Перси, но Гюнтер, оказавшийся рядом — тихий, незаметный студент Хаффлпаффа, на которого Гарри даже не обратил внимания, — просто коснулся локтя старосты Гриффиндора. — Перси, смотри, — негромко шепнул он, указывая на Гарри и Рона. — Твой брат куда-то собрался.

Перси, и без того взвинченный ответственностью, побагровел. — Поттер! Уизли! А ну стоять! — его голос перекрыл шум толпы. — Немедленно в строй!

Гарри попытался возразить, но Перси, подгоняемый своей ответственностью и волнением за жизнь брата был неумолим. Он буквально затолкнул шатающегося Рона в середину колонны. — Идите в башню! Живо! — приказал он.

Гюнтер спокойно шел со своим факультетом. Он знал: Гермиона осталась одна. Без Гарри и Рона каноничная сцена в туалете превращалась из героического спасения в короткую и предсказуемую расправу.

На следующее утро Хогвартс проснулся в гробовой тишине. Праздничные тыквы в Большом зале выглядели нелепо на фоне заплаканных лиц.

Гермиона Грейнджер была найдена в женском туалете на втором этаже. Тролль не оставил ей шансов. Гюнтер неторопливо резал яичницу, слушая рыдания за соседними столами.

— Тишины! — голос Дамблдора ударил по залу. Директор выглядел постаревшим. — Вчерашняя трагедия... она несет в себе след. Рядом с телом мисс Грейнджер была найдена розовая шелковая ленточка. того же цвета вещь была обнаружена рядом с кроватью Пэнси Паркинсон. Мы полагаем, что замок поражен проклятием «Розового следа». Эти предметы — метки смерти. Если увидите что-то подобное — немедленно бегите к учителям.

Гюнтер замер. «розовое проклятие»? Дамблдор только что связал его действия с какой-то жуткой сказкой из-за мусора, который Гюнтер даже не подбрасывал.

Интерлюдия

Спустя неделю Гарри и Рон сидели в пустой гостиной Гриффиндора. Рон, завернутый в плед, перелистывал учебник, оставшийся от Гермионы. На обложке было написано «Общий курс физики».

— Она это читала перед смертью, Гарри, — прошептал Рон. — Думала, что тут есть ответы.

Гарри взял книгу, пролистал несколько страниц, полных скучных графиков, таблиц и непонятных слов вроде «энтальпия» и «кинетическая энергия». Он нахмурился, глядя на сложную схему теплового двигателя.

— Теплообмен? — Гарри хмыкнул, закрывая книгу. — Рон, посмотри на это. Тут сотни страниц про то, как нагревается вода или падает яблоко. Она тратила время на эту ерунду, пока по замку бродили настоящие проклятия.

Рон слабо улыбнулся, вытирая нос. — Магловская наука... Представляешь, пытаться победить магию с помощью линеек и калькуляторов? Бедная Гермиона. Она всегда была слишком странной.

— Да, — согласился Гарри, откладывая учебник в сторону. — Если бы она учила Защиту от Темных Искусств, а не эти формулы, может, она была бы жива. Неудивительно, что это розовая метка смерти её выбрала — она была совсем беззащитна со своими книжками.

Глава 11. Повседневность

Ноябрь принес в Хогвартс пронизывающие ветры, превращая замок в ледяную крепость. Для Гюнтера это было время триумфального спокойствия. Он сидел в углу библиотеки, лениво перелистывая страницы, и едва сдерживал усмешку, вспоминая речь директора о розовом следе.

«Агент Эмо на службе ФСБ», — мысленно хмыкнул Гюнтер. — «Подсыпает полоний 210 в чай, слушая My Chemical Romance и оставляет розовые ленточки как автограф. И эти великие маги действительно его ищут. Потрясающе».

Свою скуку он развеивал тренировками. В заброшенном классе в недрах подземелий он оттачивал «реп-каст». Он больше не делал широких движений. Его палочка работала короткими, ритмичными импульсами.

— Диффиндо. Диффиндо. Диффиндо.

В воздухе стоял непрерывный свист. Скорость достигла пяти-шести заклинаний в секунду. Массивный дубовый край старой парты на глазах превращался в аккуратную стопку тончайших ломтиков. Они осыпались на пол с мягким шелестом, как нарезанные огурцы под ножом шеф-повара.

В это же время Рон Уизли и Гарри Поттер пробирались по заснеженному склону к хижине Хагрида. Рон выглядел почти здоровым. На щеках появился румянец, а под шапкой уже не проглядывали залысины — волосы начали отрастать густым ярко-рыжим «ежиком». Единственным напоминанием об октябре была легкая простуда: ослабленный иммунитет пасовал перед холодом, и Рон то и дело шмыгал носом.

— Клянусь, Гарри, если у него опять будут эти каменные кексы, я просто умру, — проворчал Рон, вытирая нос. — Мои десны только-только перестали кровоточить.

— Потерпи, Хагрид просто соскучился, — Гарри поправил очки. Ему всё еще было больно вспоминать Гермиону, но вид живого и ворчащего Рона был лучшим лекарством.

В хижине лесничего было жарко, как в печи. Хагрид суетился у камина, загораживая обзор спиной. На столе лежала помятая газета.

— Привет, ребята! Чайку? — басил Хагрид, нервно посматривая на огонь.

Рон присел к столу и тут же вчитался в заголовок «Ежедневного пророка»: «ОГРАБЛЕНИЕ В ГРИНГOТТСЕ: СЕЙФ №713 БЫЛ ПУСТ».

— Гарри, смотри, — Рон ткнул пальцем в текст. — Это же то самое хранилище, где вы были с Хагридом! Его вскрыли. Пишут, что там уже ничего не было.

Гарри присмотрелся, но не успел ответить. Из камина раздался громкий, отчетливый треск. Рон подпрыгнул от неожиданности. В самом центре полыхающих углей лежало нечто огромное, черное и гладкое — гигантское яйцо. Оно мелко дрожало.

— Хагрид... — медленно произнес Рон, и его глаза расширились. — Ты что, решил зажарить камень? Или это то, о чем я думаю?

— О, это... — Хагрид густо покраснел, пытаясь заслонить камин. — Это я выиграл... в пабе... у одного типа в капюшоне. Норвежский горбатый, ребята. Настоящее сокровище!

Рон переглянулся с Гарри. странное розовое проклятие, ограбление банка и нелегальный дракон — этот год определенно не собирался становиться обычным.

Глава 12. Фактор распада

Январь в Хогвартсе выдался беспощадным. Замок, промерзший до самого основания, окутало облако гнетущего страха. «Свинопрыщ», как Гюнтер иногда ласково называл школу в моменты особого расположения духа, окончательно перестал быть местом для детских игр. После того как сразу после рождественских каникул Невилл Лонгботтом слег в лазарет со знакомыми симптомами, паранойя в замке достигла апогея.

Невилл угасал необъяснимо. Гюнтер и раньше не пытался специально ничего подстраивать — те розовые вещи у предыдущих жертв были чистой случайностью, за которую магическое сообщество ухватилось, лишь бы дать хоть какое-то логическое объяснение происходящему. Но теперь, когда у Невилла не нашли никакой «розовой метки», теория о маньяке окончательно рассыпалась. Смерть Гермионы от рук тролля и странная болезнь Невилла в умах учителей больше не складывались в единый пазл. Остался только чистый, чудовищный злой рок.

Лазарет. Агония Невилла

В больничном крыле стоял запах, который мадам Помфри безуспешно пыталась вытравить литрами очищающих зелий. Это был запах разлагающегося белка. Таинственное проклятие убивало Невилла с той жестокостью, которую маги не могли представить себе даже в исполнении Темного Лорда.

Невилл больше не был похож на того пухлого, неловкого мальчика, каким его знали. Под белой простыней угадывались очертания скелета, обтянутого пергаментной серо-желтой кожей. Его тело буквально изливало из себя остатки жизни: слизистые оболочки разрушились, из десен, глаз и пор постоянно сочилась бурая сукровица, смешанная с продуктами распада тканей. Каждые несколько минут его прошибал холодный пот, оставлявший на простынях липкие темные разводы.

Августа Лонгботтом сидела у его кровати, выпрямившись как струна. Её знаменитая шляпа с чучелом стервятника лежала на соседнем стуле, и без нее старуха казалась внезапно уменьшившейся. Она сжимала костлявую руку внука, боясь надавить сильнее, чтобы кожа не сползла с его ладони, как старая перчатка.

— Невилл... — прошептала она, и её голос, всегда подобный треску ломающихся сучьев, сейчас звучал жалко. — Невилл, это бабушка. Я здесь. Я заберу тебя домой, как только тебе станет лучше.

Мальчик медленно повернул голову. Его глаза, когда-то добрые и испуганные, превратились в две мутные впадины, залитые кровью из лопнувших сосудов. В его взгляде не было искры узнавания — только животный, запредельный ужас перед болью, которую он не мог осознать.

— Пить... — прохрипел он. Звук был таким, словно терли друг о друга сухие камни.

— Конечно, родной, конечно, — Августа дрожащими руками поднесла к его губам стакан с водой, подкрашенной восстанавливающим зельем.

Невилл дернулся. Его взгляд сфокусировался на ней, но в нем отразилось лишь отвращение.

— Кто ты?.. — выдохнул он, и изо рта выплеснулся сгусток темной слизи. — Уйди... черная женщина... страшно... Мама? Мама, где ты?..

Августа замерла, её лицо застыло маской. Он не узнавал её. Последний из Лонгботтомов умирал, принимая свою единственную опору за кошмарное видение. Для него она была лишь частью той тьмы, что разрывала его изнутри.

Гнев Августы

Когда Августа вышла из лазарета, она не шла — она шествовала, и каждый удар её каблука о каменные плиты отдавался сухим эхом. В кабинете директора её ждал Дамблдор. Он выглядел старше, чем обычно, и старался не смотреть ей в глаза.

— Августа, мне бесконечно жаль... — начал он.

— Жаль? — Августа ударила по столу сумкой так, что чернильница подпрыгнула. — Мой сын и его жена отдали свои умы за этот мир, Альбус! А теперь мой внук гниет заживо, принимая меня за демона, а ты блеешь о сожалении? Ты допустил в школу чудовище. Ты искал «розовые ленточки», пока настоящий убийца вырывал жизнь из моего мальчика.

— Это не магия в привычном понимании, — тихо сказал Дамблдор. — Мы сталкиваемся с чем-то... иным.

— Тогда ты бесполезен! — отрезала она. — Совет Попечителей уже принял решение. Люциус Малфой хотя бы обещает порядок и министерских охранников на каждом углу. А ты, Альбус, погряз в своих загадках, пока дети превращаются в пепел.

Тень Министерства

Репутация Дамблдора рухнула под весом этого бессмысленного «немагического» распада. Люциус Малфой добился через Попечительский совет его временного отстранения. На место директора поставили мага из Министерства — сухого чиновника, который превратил Хогвартс в подобие тюрьмы строгого режима. Малфой-старший фактически взял власть над школой в свои руки.

Драко по приказу отца теперь сидел в гостиной Слизерина под охраной, бледный и осунувшийся. Он видел Невилла незадолго до того, как того перевели в закрытый бокс, и теперь вздрагивал каждый раз, когда чувствовал во рту металлический привкус или замечал малейшее покраснение на коже.

Глава 13. Запретные секреты

Зима в Хогвартсе не собиралась отступать, засыпая окрестности колючим снегом. Спустя неделю после того, как тело Невилла Лонгботтома отправили из лазарета для захоронения в родовом поместье, школа окончательно превратилась в режимный объект. Смерть последнего наследника древнего рода стала точкой невозврата.

В один из февральских дней, стараясь не привлекать внимания патрулирующих коридоры авроров, Гарри и Рон пробрались к хижине Хагрида. Внутри было невыносимо жарко, а лесничий выглядел непривычно дерганым. В углу хижины, накрытый старым одеялом, кто-то возился и издавал странные щелкающие звуки.

— Хагрид, ты его всё-таки вывел... — прошептал Гарри, когда из-под одеяла показалась угловатая морда с оранжевыми глазами и острыми рожками.

"Познакомьтесь, Это, Норберт",- с какой-то нежностью произнес Хагрид. Дракон был размером с крупного терьера, но уже обладал колючей чешуей и скверным характером. Пока они сидели у огня, Норберт внезапно чихнул, и струйка пламени лизнула рукав мамочки-лесника.

— Он просто играет, — виновато пробормотал хранитель ключей, туша рукав ладонью.

Однако к середине марта Норберт превратился в настоящую катастрофу. Он рос с пугающей скоростью, Хижина Хагрида теперь была заполнена едким дымом, занавески висели обгоревшими ошметками, а сам Хагрид ходил с забинтованными руками. Рон, чей организм всё еще периодически давал сбои после осеннего инцидента, твердо заявил:

— Мы не можем его оставить. Он уже не помещается за столом, а скоро проломит крышу. Если новый директор от Министерства его найдет, Хагрида отправят в Азкабан быстрее, чем дракон успеет чихнуть. Нужно отправить его Чарли в Румынию.

Договор с друзьями Чарли был заключен в строжайшей тайне. В назначенную ночь Гарри и Рон, обливаясь потом и прислушиваясь к каждому шороху, тащили тяжелый, яростно содрогающийся ящик на вершину Астрономической башни. Дракон внутри скребся и выпускал дым через щели. Наверху их ждали маги на метлах. Передача прошла быстро, и крылатая кавалькада скрылась в снежной мгле.

Но на обратном пути их ждал провал. Спускаясь по винтовой лестнице, они буквально уперлись в профессора Макгонагалл. Её лицо, осунувшееся после смерти Невилла, казалось каменной маской.

— Минус пятьдесят очков каждому, — отрезала она. — И отработка. Завтра в лесу.

Гюнтер, узнав от сокурсников о наказании Поттера и Уизли, лишь коротко и сухо рассмеялся. Сама идея отправить детей в Запретный лес на фоне бесконечных похорон и засилья охраны казалась ему верхом абсурда. — Потрясающе, — прошептал он, откидываясь на спинку кресла в гостиной Хаффлпаффа. Рискованно, бессмысленно и запредельно тупо. Впрочем, история человечества богата примерами подобных стратегий самого разного масштаба.

Группу сопровождал не только Хагрид с арбалетом, но и двое авроров из министерского усиления. Они шли с палочками наперевес, нервно дергаясь от каждого шороха веток. — Кто-то ранил единорога, — мрачно пророкотал Хагрид, указывая на серебристые пятна на талом снегу.

Внезапно они вышли на поляну. В корнях старого бука лежало, будто светящееся тело животного. Над ним, словно кошмарный сон, склонилась фигура в темном капюшоне. Она медленно пила кровь из раны.

— ЭЙ! — взревел Хагрид, вскидывая оружие. — Протего Тоталум! — выкрикнул один из авроров, мгновенно воздвигая мерцающий купол, который отсек группу от остального леса, — Сдавайся! Экспеллиармус! — второй аврор резко полоснул палочкой воздух, пытаясь выбить оружие у таинственного существа.

Фигура резко выпрямилась. В темноте капюшона блеснули глаза, полные холодной ярости. Заклинание аврора скользнуло по черной ткани мантии, не причинив вреда — существо двигалось с неестественной, нечеловеческой скоростью. Увидев направленные на него палочки, оно не стало принимать бой. Издав свистящий звук, фигура совершила рывок, прорвав край защитного купола, и растворившись в черной чаще.

— Ушел... — Хагрид подбежал к единорогу. — Какое кощунство...

Рон, бледный как полотно, смотрел на серебристые потеки на снегу. — Хагрид, зачем кому-то делать такое?

— Это великое зло, Ронни. Только тот, кому нечего терять, пойдет на такое, чтобы поддержать в себе искру жизни. — Хагрид вытер лоб рукавом. — Видать, всё это из-за того, что Дамблдор хранил в школе. Ох, не зря Пушок стережет тот люк на третьем этаже... Наверняка этот вор охотится за Философским камнем.

— Философским камнем? — переспросил Гарри.

Хагрид осекся, поняв, что сболтнул лишнее в пылу столкновения.

Глава 14. Дестабилизация системы

Наступил апрель. Хогвартс окутала весенняя влажность, но воздух в замке оставался тяжелым и спертым. После смерти Невилла Лонгботтома прошло несколько месяцев, и Министерство магии вовсю наслаждалось триумфом. Отсутствие новых жертв преподносилось как прямое следствие их «жесткой и эффективной политики», сменившей мягкотелость Дамблдора. Газеты пестрели заголовками о том, что порядок наконец-то наведен, а невидимый маньяк, напуганный присутствием авроров, либо сбежал, либо затаился навсегда.

Гюнтер стоял у окна, глядя на патрули. Он прекрасно понимал: эта «эффективность» — не более чем грязная ложь, карточный домик, который он сам позволил построить, просто временно убрав ногу с педали газа.

Устранение Дамблдора через политические интриги Люциуса Малфоя было самым логичным и безопасным ходом. Старик оставался аномалией, которую Гюнтер не желал проверять на прочность в открытом бою. Дело было не в магических дуэлях, несмотря на то что Альбус, вероятно, владел чарами такого порядка, рядом с которыми любые школьные заклинания — лишь пыль.

Но пугала даже не мощь директора. Гюнтера забавляла и одновременно настораживала сама мысль о «призраке стратега». Если бы он попытался убить Дамблдора физически и потерпел неудачу, он получил бы врага, который уже прочувствовал его методы и теперь скрывается в тенях. Сражаться с Дамблдором, когда тот официально мертв, но продолжает действовать из небытия, имея развязанные руки, было бы почти невозможно — такой противник стал бы попросту непобедимым. Лишить его официального статуса и выставить из школы министерскими бумагами было куда чище.

Однако оставался Квиррелл. Для Гюнтера он был забавным инструментом — объектом для хаотического эксперимента.

Гюнтер сидел в Большом зале, лениво наблюдая за преподавательским столом. Квиррелл выглядел паршиво: бледный, дерганый, он то и дело поправлял тюрбан. Гюнтер сосредоточенно рассчитывал время и дозировку. Целый миллиграмм Актиния-225.

Для обычного человека это была не просто смерть — это была аннигиляция изнутри. Миллиграмм этого изотопа по своей активности превосходил стандартную разовую дозу радиотерапии в миллионы раз. Этого количества хватило бы, чтобы отправить на тот свет несколько тысяч человек, если распределить его грамотно. Но Гюнтер вложил всё в одну порцию овсянки под видом соли.

Зачем так запредельно много? Ответ был прост: Гюнтер хотел проверить предел регенерации крови единорога. Он понимал, что магия способна латать биологические повреждения почти мгновенно, и обычная «смертельная» доза могла просто вызвать у профессора легкое недомогание. Ему нужен был максимальный ущерб за те сорок пять минут, пока трансфигурация не превратит изотоп обратно в безобидную кашу. Ему нужно было, чтобы распад тканей начался лавинообразно, пробивая любые магические щиты и сопротивление организма, оставаясь при этом абсолютно незамеченным для внешних сенсоров авроров.

Любой исход сулил Гюнтеру выгоду. Он мысленно перебирал сценарии, вращая кости судьбы в своей голове:

Вариант «Медкрыло»: Квиррелл сойдет с ума от выжигающей изнутри боли и бросится к мадам Помфри. Когда та сорвет тюрбан и обнаружит второе лицо, Лорд перехватит контроль и вырежет всех в крыле. Но даже Волдеморт не сможет долго противостоять аврорам и Дамблдору, который прилетит на фениксе по первому сигналу. Это будет быстрая и грязная развязка.

Вариант «Химера Философского камня»: Если Квиррелл, подстегиваемый агонией, бросится в подземелья и успеет достать Камень, альфа-излучение создаст биологический парадокс. Клетки, сломанные радиацией, будут бесконечно делиться под действием эликсира, создавая мутирующую опухоль с расколотым сознанием больного психопата и заикающегося профессора.

Вариант «Тихая смерть»: Самый скучный и, пожалуй, самый плохой сценарий. Если Квиррелл просто превратится в радиоактивный труп в пустом коридоре в конце апреля, это, лишь обнажит ложь Министерства, но не более того.

«Кровь единорога будет латать ткани, а Актиний — рвать их на молекулярном уровне», — размышлял Гюнтер, глядя, как Квиррелл подносит ложку ко рту. — «Твое тело станет полем боя между магией и физикой.

Глава 15. Радиационный гамбит

Апрель в Хогвартсе выдался вызывающе ярким. Замок буквально утопал в буйстве весенней жизни, а солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стрельчатые окна Большого зала, создавали иллюзию абсолютного покоя.

Профессор Квиррелл сидел за преподавательским столом, механически поглощая овсянку. Гюнтер, не спеша поедая сытный завтрак и лениво переговариваясь с однокурсниками, на мгновение сфокусировался на тарелке профессора. Едва заметное движение палочки в рукаве, короткий импульс воли — и крошечная часть содержимого тарелки, подчинилась его силе, превратившись в Актиний-225.

Это было не сложнее, чем трансфигурация спички в иголку. Тот же ментальный акцент, та же сложность материала. «Как иронично, — мысленно усмехнулся он, — эта крупица, создание которой было проще, чем первое заклинание на уроке, сейчас станет смертоносней Адского пламени».

Квиррелл не заметил ничего. Но уже через двадцать минут после завтрака его лицо начало приобретать восковой оттенок. Первое чувство изжоги быстро переросло в спазмы. Его начало тошнить прямо в коридоре, и он, шатаясь, бросился в лазарет.

Следующие два часа стали для мадам Помфри и вызванного ею Снейпа настоящим кошмаром. Профессора рвало кровью вперемешку с серыми лоскутами отслоившегося эпителия. Его мучила страшнейшая боль — ткани буквально распадались внутри. Квиррелл метался по кушетке, его крики сменились сиплым, булькающим хрипом. Кровь единорога в его жилах отчаянно пыталась поддерживать жизнь, латая разрывы, которые радиация наносила на молекулярном уровне.

Снейп стоял у кровати, его лицо было бледнее обычного. Он видел, как кожа профессора лопается, как из пор сочится сукровица, а глаза наливаются кровью. — Поппи, это... — Снейп осекся, вглядываясь в язвы. — Симптомы напоминают те, что были у Лонгботмома или Паркинсон, но здесь деструкция идет по экспоненте. Это распад самой структуры плоти.

Когда кожа с лица Квиррелла начала слазить целыми пластами, обнажая сырое мясо, Снейп резко развернулся. — Я принесу концентрат регенерации и «Слезы Феникса». Держите его! — крикнул он и стремительно вылетел из лазарета.

Как только дверь за ним захлопнулась, мадам Помфри, дрожащими руками, потянулась к пропитавшемуся кровью тюрбану. Она хотела облегчить дыхание больного, не подозревая, что развязывая тюрбан, затягивает петлю на собственной шее. Ткань соскользнула на пол. На затылке профессора скалилось второе лицо.

— УБЕЙ ЕЁ! — взревел нечеловеческий голос.

Зеленая вспышка «Авады» ударила целительницу в упор, отбросив её на стеллаж с медикаментами. Стеклянные флаконы посыпались дождем, заливая пол бесполезными зельями.

Обезумевший от боли и яростного страха профессор с сюрпризом на затылке, выбрался в коридор. В это же время двое третьекурсников-гриффиндорцев поднимались к лазарету за мазью от растяжений. Эта мелкая болячка стала их смертным приговором. Увидев окровавленное нечто, они замерли. Квиррелл взмахнул палочкой — поток пламени превратил коридор в огненный ад. Третий студент, случайно вышедший из-за поворота, получил «Секо» в горло — он упал, зажимая рану руками, из которой толчками выходила жизнь.

Снейп вернулся через семь минут. Он замер у поворота, и флаконы в его руках звякнули, едва не выскользнув. Дверь лазарета была не просто открыта — ее будто бы снесло могучим ударом, а в коридоре, в нелепых, изломанных позах, застыли тела учеников. Воздух был пропитан запахом горелой плоти и озона.

Северус мгновенно выставил щит, и кончик его палочки затрепетал от напряжения. На полу он заметил влажные, серые куски кожи и темные пятна крови, тянущиеся липким следом вглубь коридора. «Неужели это сделал несчастный заика?» — пронеслась в голове абсурдная мысль, но Снейп тут же её отбросил. Профессиональное чутье подсказывало: то, что вышло из этой палаты, уже не имело ничего общего с Квиринусом Квирреллом.

Взмахом палочки Снейп выпустил призрачную серебристую лань. — К директору! Быстро! — скомандовал он. Патронус растворился в стене, а Северус, пригнувшись и не снимая щита, двинулся по кровавому следу.

Он нагнал Квиррелла в тупиковом коридоре у лестниц. То, что он увидел, было за гранью магической анатомии. Существо, некогда бывшее профессором ЗОТИ, который вздрагивал от каждого шороха и панически боялся вампиров, теперь представляло собой живой комок язв и обнаженного мяса. Ткани его лица провисали, а изо рта вырывался утробный рык, перемежающийся хриплым шипением.

Квиррелл обернулся. В его глазах не осталось ничего человеческого — только багровый отблеск безумия и чужой воли. Он вскинул палочку, но рука его дрожала: мышцы буквально отслаивались от костей под действием таинственного распада.

В этот момент за спиной Снейпа, с тихим хлопком, появился Дамблдор его лицо было мертвенно-бледным, а глаза метали искры, способные воспламенить воздух.

— Квиринус, довольно! — голос Альбуса ударил, как колокол.

Квиррелл издал вопль, который больше напоминал визг разрываемого металла, и выпустил веер темных искр. Снейп ответил серией хлестких «Депримо», сминая защиту противника, в то время как Дамблдор сделал один сложный пасс палочкой.

Ревущее пламя вперемешку с цепями ослепительного света оплело Квиррелла. Это не был долгий бой. Квиррелл, чье тело фактически превратилось в биологическую кашу — клетки окончательно потеряли связь друг с другом из-за разрушенных актинием связей — не мог сопротивляться двум сильнейшим магам Англии.

Снейп впечатал остатки существа в стену каскадом оглушающих заклятий, а Дамблдор завершил всё мощным парализующим импульсом. Тело Квиррелла окончательно сдалось. Оно обмякло, теряя человеческие очертания и превращаясь в серую массу. Из этого месива поднялся плотный дымчатый силуэт. Тень обрела подобие змеиного лица, издала последний леденящий душу вопль и вихрем скрылась в каменной кладке замка.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Снейпа.

На следующее утро Хогвартс методично «чистили». Официальная версия, спешно согласованная Министерством и попечительским советом, гласила о «героизме сотрудников школы», которые в ходе сложнейшей операции раскрыли и обезвредили темную сущность. Гибель мадам Помфри и троих детей списали на трагическое проявление «духа древнего чернокнижника», который якобы веками спал в фундаменте замка, пока не нашел лазейку в слабом и неустойчивом разуме профессора Квиррелла. Охрану из авроров оставили до конца года, но Дамблдор вновь сел в свое кресло.
Этим объяснялось всё: и жуткое гниение тел, и внезапная вспышка ярости профессора ЗОТИ, и то, почему защита замка не сработала вовремя. Всем — от министра Фаджа до рядовых учителей — отчаянно хотелось именно такого, простого и внешнего объяснения. Даже Дамблдор со Снейпом, глядя на дымящиеся остатки того, что когда-то было человеком, предпочли версию о «древней одержимости». Признать, что за этим стоит кто-то конкретный, кто-то живой и находящийся среди них, было слишком страшно. Дух из легенд — идеальный козел отпущения. Он не оставляет улик и не требует судебных разбирательств.
— Как удобно, — Гюнтер позволил себе легкую улыбку, наблюдая из окна за аврорами, которые вальяжно давали комментарии о доблестной победе над духом.
Это напомнило ему историю «Монстра из Флоренции» — десятилетия бессилия следствия, пока настоящий убийца вероятно читал их отчеты в газетах за завтраком. Полиция тонула в собственной тупости и желании выгородить себя.
«Вы — те самые карабинеры, — Гюнтер едва сдерживал тихий смех, глядя на Дамблдора, стоявшего в центре двора. — Вы сражаетесь с призраками и выдумываете сказки, пока я стою здесь, в желтом галстуке Хаффлпаффа, и смотрю, как вы сами закапываете правду. Как же это... Увы, предсказуемо»...