Вспомни обо мне

Сколько стоит душа человека? Сколько преступлений нужно совершить, чтобы перестать быть человеком — и можно ли когда-нибудь снова им стать?

Говорят, время лечит. Но время не смывает кровь с рук.

Толпа ревёт. Солнце тускнеет. Кровь стекает по перекладине.

Я вор. Я убивал. Меня распяли

Я жду. Моё время — на часах смерти.

Глава первая. Голгофа

Гвозди вошли в руки, как в мягкую глину. Хруст костей до сих пор звенит в ушах. Но хуже всего — жажда. Губы потрескались, язык распух. Каждый вдох даётся с болью, словно грудь сдавливают клещами.

Нас трое на этом холме.

Мой бывший товарищ Гешем. Тот самый, с которым грабили караваны у Иерихонской дороги. Даже сейчас, умирая, он не может замолчать. Плюётся кровью и проклинает всех подряд — римлян, иудеев, Того, кто висит посередине.

Посередине — Он.

Я не знаю Его имени. Слышал только, как толпа кричала: «Иисус! Царь Иудейский!» Но смеялись при этом.

Странный Он. Когда нас привели сюда, я ждал, что Он будет кричать, как все приговорённые. Просить пощады. Проклинать палачей. Но Он молчал. Даже когда солдаты забивали гвозди, Он только тихо застонал.

А потом сказал то, от чего мороз прошёл по спине:

— Отче, прости им, ибо не знают, что делают.

Простить их? Тем, кто Его распинает?

Я никогда никого не прощал. И меня — тоже никто.

Солнце печёт безжалостно. Мухи садятся на раны. Ноги уже не держат — весь вес на руках, а руки горят огнём. Скоро совсем не смогу дышать.

Но я не думаю о смерти. Я думаю о Нём.

Кто Он такой?

Глава вторая. Детство

Мать умерла, когда мне было семь. Помню её руки — костлявые, в ссадинах, но тёплые. Она мыла чужое бельё за медяки, чтобы мы с младшим братом Амосом не умерли с голоду. Когда заболела лихорадкой, денег на лекаря не было.

Похоронили её в общей яме за городскими воротами. Без камня, без слов. Просто засыпали землёй.

Отца я не помнил. Мать говорила, что он ушёл на войну и не вернулся. Может, погиб. А может, просто нашёл другую семью.

После её смерти мы с Амосом оказались на улице. Нас никто не хотел приютить. У дяди своих ртов хватало. Соседи отворачивались. Мы спали в подворотнях, ели объедки, воровали хлеб с лотков.

Амос был слабый. Часто болел. Я таскал его на плечах, когда он не мог идти. Кормил его первого, а сам доедал остатки. Он был всем, что у меня было в этом мире.

В тот день шёл дождь. Мы укрылись под мостом у ручья. Амос кашлял уже неделю — сухой, надрывный кашель. К вечеру у него началась лихорадка.

Я бегал по всему городу, просил помощи. Стучался в дома богачей. Умолял на рынке. Никто не хотел слушать оборванного мальчишку.

Утром Амос не проснулся.

Я сидел рядом с его телом до полудня. Гладил по волосам. Говорил с ним, как будто он слышит. А потом понял: я остался один. И весь мир — враг.

В тот день я украл первую серебряную монету у торговца пряностями. Он погнался за мной, но я был быстрее. Вечером купил хлеба и мяса. Ел и плакал. После этого воровство стало моей жизнью.

Глава третья. Вдова.

Её звали Руфь. Старая вдова, которая жила в маленьком доме на окраине Иерихона. У неё были добрые глаза и мягкий голос.

Она кормила нищих. Каждый день варила большой котёл похлёбки и раздавала всем, кто приходил. Не спрашивала имён, не читала проповедей. Просто кормила.

Однажды, когда мне было особенно плохо — я не ел два дня — я подошёл к её дому. Она посмотрела на меня, улыбнулась. Налила мне горячей похлёбки, дала хлеба. Даже накинула на плечи старый плащ.

— Как тебя зовут, сын мой?

Я не ответил. Просто ел и молчал.

— Неважно, — сказала она. — Бог знает твоё имя.

Бог. Она говорила о Боге так, словно Он был её другом. Не грозным судьёй, а добрым отцом.

— У Бога много детей, — продолжала она, — и Он никого не бросает. Даже тех, кто думает, что потерян навсегда.

Я усмехнулся:

— А если этот ребёнок убийца?

Она посмотрела мне в глаза долго и внимательно. Потом тихо сказала:

— Особенно если он убийца.

Я ушёл, не поблагодарив. Но её слова застряли в голове, как заноза.

Через год я узнал, что она умерла. Соседи говорили, что перед смертью молилась за всех, кого когда-либо кормила, даже за тех кого не знала по имени. Может быть, она молилась и за меня.

Глава четвёртая. Дорога вниз

Сначала воровал один. Мелочь — хлеб, фрукты, если повезёт, монету-другую. Голод делал смелым, а смелость — наглым.

Потом познакомился с бандой Варавы. Это были взрослые мужчины, которые грабили караваны и путешественников. Они взяли меня, потому что я был маленький и мог пролезть туда, куда взрослый не мог.

Первое раз убил, когда мне было шестнадцать.

Мы напали на торговца из Дамаска. Богатый человек, ехал с охраной. Но мы знали дорогу лучше. Устроили засаду в ущелье.

Торговец пытался защитить свой товар. Выхватил меч. Тогда я ударил его камнем по голове. Не хотел убивать — просто хотел, чтобы он перестал размахивать клинком. Но удар оказался слишком сильным.

Он упал и больше не поднялся.

Я стоял над телом и смотрел, как кровь вытекает из разбитой головы. Ждал, что почувствую ужас. Раскаяние. Хотя бы тошноту.

Но не почувствовал ничего.

Варавва похлопал меня по плечу:

— Теперь ты один из нас.

Так я стал убийцей.

После этого было ещё много смертей. Я перестал считать. Убивал без колебаний — кто сопротивлялся, кто видел наши лица, кто просто оказался не в том месте в не то время.

Я привык к крови. Сердце к жестокости. Душа зачерствела, как кожа на ладонях.

Я думал, что так и надо. Что сильный берёт, что хочет, а слабый умирает. Что жалость — это глупость, а совесть — болезнь.

Я думал, что стал свободным.

Но… На самом деле я стал рабом.

Глава пятая. Последнее дело

Меня и Гешема поймали после ограбления и убийства римского чиновника. Глупая история. Мы подумали, что он едет один, а у него оказалась охрана. Большая охрана.

Нас схватили прямо с поличным — с золотом и драгоценностями. Били долго. Требовали выдать остальных. Мы молчали. Не из благородства — просто знали, что всё равно убьют.

Суд длился недолго. Римский судья даже не поднял глаз на нас. Просто сказал:

— Распятие. Завтра на рассвете.

В темнице я впервые за много лет остался наедине с собой. Не было дел, не было планов, не было завтрашнего дня. Только тишина и ожидание смерти.

В этой тишине начали всплывать лица. Мать. Амос. Руфь. Торговец из Дамаска — первый, кого я убил. Женщина, которая плакала над телом своего мужа после одного из наших налётов. Дети, которые остались сиротами.

Сколько их было? Сколько жизней я разрушил?

Я попытался сосчитать, но сбился. Слишком много.

Гешем храпел в углу. Ему было всё равно. Он говорил, что прожил, как хотел, и умрёт, как прожил. Без сожалений.

А у меня были сожаления. Целая гора сожалений, которая давила грудь и не давала дышать.

Я вспомнил слова Руфи: «Бог никого не бросает».

И засмеялся горько. Если есть Бог, то Он давно от меня отвернулся. Если рай существует, то мне туда дороги нет. Если есть прощение, то не для таких, как я.

Утром нас повели на Голгофу.

Глава шестая. Три креста

Меня распяли первым. Потом Гешема. Потом Его.

Когда Его подвели к кресту, Он не сопротивлялся. Лёг на дерево сам, как будто хотел этого. Солдаты удивились — обычно приходится силой укладывать.

Но когда они подняли молот, Он закрыл глаза и что-то прошептал. Молитву, наверное.

Первый удар. Гвоздь вошёл в правую руку. Он застонал, но не закричал.

Второй удар. Левая рука.

Третий. Ноги.

Потом кресты подняли. Мой. Гешема. Его.

Толпа внизу кричала и смеялась. Бросала камни. Плевала. Некоторые кричали:

— Если Ты Сын Божий, сойди с креста!

— Других спасал, а Себя не может спасти!

А Он молчал. Только дышал тяжело и смотрел на небо.

Кровь течёт по Его лицу, но в глазах — нет ненависти. Нет страха.

Гешем даже умирая, обзывает Того, кто между нами. Плюётся сквозь зубы слюной и кровью:

— Эй, Царь! Если Ты правда Христос — спаси Себя и нас!

И тогда что-то во мне ломается. Всё. Хватит.

Я смотрю на Гешема, слышу свой голос — хриплый, дрожащий, как будто говорит кто-то другой:

— «Или ты не боишься Бога, когда и сам осуждён на то же? Мы осуждены справедливо — потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал».

Потом на Него. Израненный, избитый, с окровавленным лицом, истерзанным телом.

И прошептал… с остатком дыхания, с последней надеждой, сам не веря, что имею право просить:

— Помяни меня, Господи, когда придёшь в Царствие Твоё.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, из самой глубины. Из места, о котором я забыл.

Он посмотрел на меня. Сквозь кровь, боль, проклятия толпы. Прямо в глаза. И в Его взгляде было что-то такое... тёплое. Как всё доброе, что когда-либо было в моей жизни.

Его голос — тихий, как ветер в траве у реки

— Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Я не понимаю, как это возможно. Я — убийца и грабитель? — а Он говорит, что буду с Ним… в раю?

Ныне же. Не когда-нибудь потом. Не после долгих мучений и искуплений. Сегодня. Сейчас.

Но в Его словах — Истина. Он не шутит. Он знает, что говорит. И я... верю Ему.

Слёзы потекли по щекам. Первые слёзы за много лет.

Не от боли — от благодарности. От стыда. От чего-то, чего я никогда не знал.

Глава седьмая. Последние часы

После Его слов что-то изменилось. Боль никуда не делась, но она стала другой. Не злой. Просто — болью.

Я смотрел на Него и думал: кто Он? Откуда у Него право обещать рай? И почему я Ему верю?

Но я верил. Всем сердцем, всей душой, которую считал давно мёртвой.

Он висел на кресте и молился. Иногда вслух, иногда шёпотом. Я слышал обрывки:

— Отче... прости им... не знают...

Он молился за тех, кто Его распинал. За солдат, за толпу, за всех.

А потом поднял голову и крикнул:

— Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

В этом крике была такая боль, что сердце сжалось. Не физическая боль — душевная. Он чувствовал себя оставленным даже Богом.

Как я всю жизнь.

Но Он не проклинал. Не озлоблялся. Просто страдал.

Толпа начала расходиться. Развлечение наскучило. Остались только солдаты, несколько женщин и старик с бородой. Они стояли поодаль и плакали.

Небо потемнело. Солнце скрылось за тучами, хотя был полдень. Стало прохладно.

— Жажду, — прошептал Он.

Один из солдат смочил губку в кислом вине и поднёс к Его губам. Он пригубил и отвернулся.

Дыхание становилось всё тяжелее. Я понимал, что скоро конец. Для всех нас.

Но я больше не боялся.

Глава восьмая. Возвращение домой

— Отче, — сказал Он громко, чтобы все услышали, — в руки Твои предаю дух Мой.

Наклонил голову. И затих.

Он умер первым.

Земля дрогнула. Завеса в храме, говорили потом, разорвалась сверху донизу. Римский сотник, который руководил казнью, побледнел и прошептал:

— Истинно, это был Сын Божий.

Но я уже знал это. Знал с того момента, как Он пообещал мне рай.

Скоро придут солдаты с молотами. Уже идут. Нужно перебить голени, чтобы ускорить смерть. К Его кресту не подошли — Он уже умер.

Я слышу удары молота с другой стороны. Треск костей. Крик моего бывшего товарища... Гешем умер быстро.

А теперь — мой черёд.

Молот поднялся. Опустился. Хруст костей. Острая боль прошила всё тело. Я больше не мог опираться на ноги. Я повис на руках. Грудь сдавлена. Воздух... исчезает. Дышать стало невозможно.

Темнота надвигалась с краёв. Звуки становились всё тише. Сердце билось всё реже.

Я умирал.

Но в последние мгновения я не думал о смерти. Я думал о Его словах: «Ныне же будешь со Мною в раю».

Где-то впереди, за темнотой, мерцал свет. Тёплый, добрый свет. Как свет в доме, где тебя ждут.

Я шёл к этому свету. И не боялся.

Впервые в жизни — не боялся.

Эпилог. Без имени

Мир не помнит моего имени. Нет могилы с надписью, нет истории в книгах. Я был просто одним из двух разбойников, распятых рядом с Иисусом.

Но в Его книге, в Его памяти, я есть. Не как убийца, не как вор, а как тот, кто поверил в последний момент.

Как тот, кому было даровано прощение, которого он не заслуживал.

Моя история попала в Евангелие не потому, что я был хорошим. А потому, что Он был милостивым.

Это история не обо мне. Это история о Нём. О том, что никогда не поздно. О том, что рай — не для идеальных, а для верящих в Него.

О том, что стоит только попросить — и ты услышишь: «Ныне же будешь со Мною в раю».

Если — я, убийца и разбойник — мог быть прощен и принят...

То и у тебя есть шанс.

У каждого есть шанс.

Аминь.

—КОНЕЦ—