Вспомнить всё

– Едем!

Всё вдруг пришло в движение. Словно затянутая бурой тиной гладь старинного пруда сначала подёрнулась рябью, а потом и вовсе раскачалась до девятого вала.

– Едем, едем! Едем!.. – воодушевлённо выкрикивали и взволнованно шептали тут и там, и на улицы Уездного Города N повалил пёстрый народ.

– Едем, – в отчаянной решимости подхватилась Анна Каренина и заспешила к железнодорожным путям.

– Едем, эге-гей! – лихо вторили ей машинисты и кочегар с неотвратимо приближающегося паровоза.

– В Москву, в Москву… – в тоске заламывая руки, запричитали Три Сестры.

Мимо них проехал на диване Обломов.

Началась толчея. Нестройно топающие ноги, тяжёлый дождь ног. Смешались в кучу кони, люди… В доме Облонских тоже всё смешалось. Как-то так.

– Едем! – заревел Рогожин, чуть не в исступлении от…

От чего? Как же там?.. Он не помнил. Он даже не был вполне уверен, Рогожин он или Рогозин... Нет, нет! Конечно же, Рогожин. Парфён! Это звучит гордо. И это совершенно точно не его цитата. Даже не его автора. Почему ему вообще кажется таким важным соблюдать точность цитат? Он замешкался, что тоже было на него не похоже. И тут же получил тычок локтем – к его тройке протиснулся разобиженный Чацкий, бормоча:

– Пойду искать по свету,

Где оскорблённому есть чувству уголок!..

Карету мне, карету!

– И носовой платок, – с мрачной усмешкой завершил Рогожин. Разумеется, про себя. Всё же он пока не был готов произносить вслух чужие реплики. А этой, кажется, вообще не было в первоисточнике. Не то чтобы он тут самый образованный, но даже он в курсе.

Что тут вообще творится? Есть ещё немного времени, пока Настасья Филипповна провернёт этот надрывный фарс с пачкой привезённых им денег. Так, Настасью Филипповну он помнит, это дело. Можно и помедлить.

Он огляделся. Почему у половины снующих вокруг него людей нет лиц? Кто-то совсем размыт. У кого-то, вон, вообще один только нос. Не в том смысле, что носов должно быть больше, но, согласитесь, есть что-то странное в том, когда буквально один нос без всего остального… Народ прибывал и прибывал. Некоторые персонажи явно разных авторов шли вместе, какая-то нездоровая путаница. Рогожин аж головой потряс и проморгался. Неудивительно, что все они так воодушевились и засобирались в путь – им же самое время хоть как-то вспомниться.

Вдали Рогожин заметил собирающуюся гигантскую очередь.

Манилов, стоя в сторонке, мечтательно вздыхал, глядя на неё. Вот сейчас до всех и каждого дело дойдёт. И всем найдётся время, раз уж процесс пошёл. Как замечательно!

А вот эти ребята почему-то чёткие. Скучающий Онегин под руку с романтичной Татьяной, восторженный Ленский с хохочущей круглолицей Ольгой. В них всё на месте, а всё туда же стремятся – в очередь на перечитывание. Ну да, всё-таки Наше Всё, могут себе позволить много раз, даже без очереди.

– Вы тоже освежиться, дамы?

Ответом на вопрос прозвучал возмущённый девичий визг, и мимо Рогожина прогарцевал Поручик Ржевский не в самом потребном виде. А этот ходячий анекдот что здесь мельтешит? Но ничего не поделаешь, тоже своего рода часть культурного кода.

Рогожин благодушно махнул рукой. В конце концов, ему повезло – он будет одним из первых, чей образ вспомнится во всех подробностях, досконально. Именно его история первой поднимается из тёмных глубин памяти, где всё неточно, клочкообразно и перемешано. Остальные – вся эта толпа – могут только надеяться, что и до них дойдёт это внезапное желание обладателя сей пыльной головы перечитать классику. Посчастливится ли бедолагам? Кто знает…

Вот Манилов был уверен, что да. И громко возвещал, что этот грандиозный переезд, возносящий сквозь тернии к звёздам, совершенно точно откроет для каждого новую эру! Вспомнят всех, и вспомнят всё! И вот уже никто в массовой эйфории не стеснялся своего бледного вида. Скоро, скоро жизнь изменится!

Всё это, конечно, прекрасно. Но вдруг Рогожину почудилось, что вот именно сейчас, именно перед тем, как память будет обновлена, возможно всё! Никто ему не указ! Он может говорить, что вздумается, мнить себя главным героем с правом на полное счастье, вознестись на небывалую высоту! Когда же, как не теперь? Ведь дальше всё войдёт в канон.

«А в этот миг буду кем угодно! – думал он. – В конце концов, я – человек больших страстей. И никто не скажет обладателю той несчастной головы, в которой я живу, что он неправильно представляет себе героя, не знает, что хотел сказать автор, да и попросту неуч, не знающий классику!»

– Тварь я дрожащая, или право имею?! – вопросил Рогожин, с вызовом воззрившись на хмурого молодого человека, помахивающего топором. – Пока не дочитают до этого места, я таков, каким сам пожелаю быть! И говорить буду, что захочу!

Тяжело дыша, он чувствовал, что в своём праве. Праве литературного персонажа на самоопределение в голове читателя. Хоть сейчас, в эти последние минуты свободы и беспамятства.

Но тут на него шквалом начали накатывать слова. Смутно знакомые слова Мышкина, Настасьи Филипповны, ещё кого-то… Волна родного текста захлестнула его с головой.

Обновлённый Рогожин распахнул глаза.

От радости. Он был чуть не в исступлении от радости. И, полностью теряя свою, кажущуюся такой ненужной теперь, волю, выкрикнул:

– Ей вы… кругом… вина! Ух!