Встреча

Он шёл по улице как человек совершенно заурядный. Ни высокий, ни низкий, брюнет с карими глазами — и всё. Никакой особой черты, за которую взгляд мог бы зацепиться. Таких видишь каждый день, проходишь мимо и тут же забываешь. Городской голубь среди сотен таких же — естественно растворённый в пейзаже.

Но стоило взгляду соскользнуть с него — и он немедленно натыкался на неё.

Она была словно вылеплена не руками, а какой-то древней идеей о красоте: высокая, тонкая, гордая, с длинными тёмными волосами и большими глубокими глазами. Лицо почти детское, но тело ясно говорило, что детство осталось далеко позади. В ней было то редкое сочетание невинности и женской гордости , знания что она красива и умение это принимать как данность, без лишней жиманости.

Когда я увидел их вместе, первая мысль пришла сама: он — как рама у картины. Вещь нужная и незаменимая, но всё внимание всё равно принадлежит полотну.

И всё же, когда она смотрела на него, в её взгляде было столько нежности и тихого восхищения, что картина внезапно переворачивалась: становилось ясно, что главный предмет здесь — вовсе не тот, на кого смотрят окружающие.

Это меня заинтересовало настолько, что я не удержался и подошёл познакомиться.

Я поздоровался вежливо и с улыбкой. Он ответил той же улыбкой. И сразу заговорил со мной на прекрасно русском, хоть мы и были в Северной Америке. Я был слегка ошарашен, потому что все вокруг меня принимали за местного и я считал, что у меня прекрасный английский. Кажется, с таким русским он мог бы запросто зайти за своего в любом приличном обществе. Ни капли акцента, замешательства , нет , он точно не иностранец ход мыслей душа все говорило, о том о чем так тосковала моя душа в тайне даже без моего сознания я чуть не расплакался.

***Он шёл по улице как человек совершенно заурядный. Ни высокий, ни низкий, брюнет с карими глазами — и всё. Никакой особой черты, за которую взгляд мог бы зацепиться. Таких видишь каждый день, проходишь мимо и тут же забываешь. Городской голубь среди сотен таких же — естественно растворённый в пейзаже.

Но стоило взгляду соскользнуть с него — и он немедленно натыкался на неё.

Она была словно вылеплена не руками, а какой-то древней идеей о красоте: высокая, тонкая, гордая, с длинными тёмными волосами и большими глубокими глазами. Лицо почти детское, но тело ясно говорило, что детство осталось далеко позади. В ней было то редкое сочетание невинности и женской гордости, знания, что она красива, и умения принимать это как данность, без лишней жиманности.

Когда я увидел их вместе, первая мысль пришла сама: он — как рама у картины. Вещь нужная и незаменимая, но всё внимание всё равно принадлежит полотну.

И всё же, когда она смотрела на него, в её взгляде было столько нежности и тихого восхищения, что картина внезапно переворачивалась: становилось ясно, что главный предмет здесь — вовсе не тот, на кого смотрят окружающие.

Это меня заинтересовало настолько, что я не удержался и подошёл познакомиться.

— Добрый день, вы здесь давно, небось? — сказал он.

— Да, — сказал я с лёгкой дрожью в голосе.

— Нелегко жить на чужбине, она не матушка.

Я посмотрел на свой старый, застираный костюм и неловко кивнул, удивляясь его проницательности. Вместо того чтобы спасать людские жизни, как дома. Я был одним из лучших нейрохирургов, а пахал на заводе не просто как лошадь, а как бесплатный пони, который не боится сдохнуть от работы. В надежде когда-нибудь подтвердиться.

Но я этого ничего не сказал.

А он сказал тихим спокойным голосом: — Возвращайтесь домой, голубчик, спасать жизни. Вы там нужнее.

И исчез вместе со своей спутницей, как его и не было. Просто растворился в воздухе.

Я купил билеты и вернулся домой через пару недель.

Уже как десять лет оперирую и спасаю. Женился, есть маленькая дочь.

И до сих пор помню эту встречу.

***

— Ну, как вам дорогуша, стажёр? Нелёгкая это работёнка — из болота человеческие души вытаскивать? — спросил Архангел.

— Безусловно, дорогой Михаил Михайлович, — ответил ангел-хранитель новичок.