Встречи под акацией

— Вот так и живем, ваше высокоблагородие, — проговорил Сенька и причмокнул губами, понукая свою старенькую кобылку Маньку повернуть направо.

Штольман поёжился, повыше поднял воротник (сегодня как назло мороз разыгрался не на шутку) и спросил:

— И что же, в этом районе есть смысл стоять? Тут довольно малолюдно, особенно после заката!

Его возница уже рассказал ему, что работает только по ночам, потому как у него сестра головой больная имеется, оставить днём её не на кого, а вот вечерами соседка к ним приходит за копеечку за Анюткой присмотреть.

— Так я на углу с Андреевской стою, — пояснил Семен. — Это вы меня по дороге уцепили, ваше высокоблагородие. Но вы знаете, разные тут люди ходят. Каждый раз везу кого-нибудь и только диву даюсь — кого только на белом свете нет!

Штольман внезапно встревожился. Он всегда полагал, что Анин дом стоит в округе спокойной и безопасной — на Царицынской жили люди состоятельные и благонадежные — а теперь, особенно после последних событий Анина безопасность стала для него своего рода пунктиком. Она только-только из больницы, три дня назад домой вернулась, и теперь Яков весьма тревожился за неё, хотя понимал, что она дома, среди родных и любящих людей. Хотя… Тут как посмотреть. В больнице, с молчаливого согласия Александра Францевича общаться им было не в пример легче. Теперь же приходится идти на уступки обществу. Мария Тимофеевна, узнав, что они уедут через две недели, превратилась в женщину неуравновешенную и склонную к нравоучительству. Никаких прямых поводов для разговоров среди затонского общества! Можно подумать, в ближайшие два месяца в Затонске произойдёт что-то, что может превзойти события последних недель!

Но нет! Мария Тимофеевна была непреклонна! Максимум, на что Яков и Анна могли теперь рассчитывать, это на семейный ужин, где Штольман почти явственно ощущал, как взгляд Аниной мамы превращается в стилетное лезвие, впивается ему под рёбра, пару раз проворачивается и с наслаждением выпускает пару литров его крови. Виктор Иванович, напротив, хранил гробовое молчание и с остервенением резал холодную телятину. Лучше бы уж высказал все разом, честное слово. Единственным, кто пытался немного разрядить атмосферу, был Пётр Иванович, который хоть и страдал от потери капиталов, но присутствия духа не терял, и поднимал всем настроение анекдотами и новостями со всего света. Помогало это мало, хотя Штольман был ему благодарен. Без его заботы они с Аней завыли бы от тоски. Пусть в больнице они с ней довольствовались пирожками с чаем, а не изысканным жарким, но зато во время их посиделок никто им не мешал, не цеплялся к словам и взглядам, не следил бдительно за тем, что между ними происходит.

Штольман отринул видение Ани в ночной сорочке, с ногами забравшейся на больничную кровать, и спросил у Сеньки:

— Что за люди, ты говоришь?

— Да самые разные, — пояснил возница. — Такие истории на моих глазах разворачиваются! Хоть в писатели иди!

— Расскажи, — попросил Яков, потому как ехать им было еще минут пять и, уверившись, что безопасности Анны ничего не угрожает, он успокоился. Его снова стал донимать холод, потому что пролетка у Семена была весьма древняя, складная крыша пестрела многочисленными прорехами, а Манька была хоть и работящей лошадкой, но весьма тихоходной по причине преклонного возраста. Штольман не возмущался, потому что ему повезло, что хоть кто-то проезжал по той улице, по которой он шел.

Он вернулся из Петербурга, зашел по крайне важному делу к кожгалантерейщику и решил, что до Царицынской он дойдёт пешком, потому как до часа их с Аней встречи оставалось еще довольно много времени. Нынче, чтобы увидеть Якова наедине, ей приходилось идти на ухищрения. Эх, какой всё же мороз нынче! Не выходить бы ей сегодня, только-только поправилась и перестала кашлять! Но не усидит ведь! И будет тосковать, если они не увидятся, он уже знает! Как-то он задержался, и особенно строгая бабушка санитарка не пустила его в палату. Утром Аня выглядела так, что он навсегда зарекся еще хоть раз так делать. Да и он сам и тогда извелся, и сегодня совсем истомился вдали от неё! Скорее бы Париж! Нет никакой мочи больше так жить! Кому нужны эти реверансы перед снобами? Нет, конечно, Аниным родителям еще тут жить, поэтому они должны хотя бы попытаться не изодрать в клочья хрупкую вуаль приличий!

— И тогда он мне аж три рубля дал, с пьяных глаз-то! — громко сказал Сенька, и Штольман, который прослушал всю историю, мотнул головой и вернулся в реальность. — Вот такие дела, барин! Но это не обман, это он от щедрости так. Душа у него развернулась в тот момент!

— Да-да, — невпопад ответил Яков. Они приехали. Улица была тиха и темна, только далекий фонарь виднелся вдалеке. Дом Мироновых смутно проглядывался за решеткой ограды, но и в нем окна не горели. — Возьми! — он протянул Сеньке деньги и спрыгнул с пролетки.

— Благодарствую, — поклонился на сиденье Семен и положил монетки за пазуху.

— Ты говоришь, на Андреевской стоишь? — спросил Штольман.

— Да, ваше высокоблагородие, — кивнул возница. — В самом конце. Цельную ночь я там, завсегда клиентов дожидаюсь.

— Хорошо, — кивнул Яков и направился к воротам. Аня сказала, что она оставит калитку открытой.

Дойдя до беседки, он повернул налево и, пройдя с десяток шагов, оказался под развесистой акацией, облепленной тонким покровом инея. Здесь из окон его увидеть не удастся, с улицы этот участок тоже не просматривался. Аня, лукаво улыбнувшись, сказала, что это их конспиративное место встречи. «Никто не будет про него знать, только мы!» — сказала она после позавчерашнего ужина. Вспомнив о её улыбке и сияющих глазах, Штольман почувствовал, что сердце забилось быстрее. Она была удивительно прекрасна. Яков достал брегет. Почти половина двенадцатого. Уже скоро. Яков поёжился, ветер разыгрался не на шутку. Нет, он не позволит ей мерзнуть, просто увидит её и всё.

— Ну наконец-то! — Аня появилась будто из ниоткуда. Горячее дыхание коснулось щеки, нос защекотал тонкий аромат сирени, и морозная, неуютная ночь ожила и стала не такой мрачной. — Я заждалась.

Сердце застучало, на лице Штольмана сама собой зажглась улыбка, и он обнял Аню, крепко прижимая её к себе. Она заждалась. Какое прекрасное слово! Не просто ждала, а заждалась. Но как же он её понимал! Весь путь в Петербург и обратно он думал об этой минуте, и никакие важные дела не могли сбить его с этих мыслей.

— Ты такой холодный! — воскликнула Аня, приложив горячие ладошки к его щекам. — И нос замёрз! — улыбнулась она и поцеловала Якова в кончик носа.

Штольман наконец отмер. Он был зачарован этой женщиной, появившейся под акацией из морозной тьмы и так радостно глядящей на него сейчас. Поцелуй развеял колдовство, и он смог пошевелиться, прижать её к себе, попытаться поцеловать.

— Подожди, — попросила Анна и отодвинулась от Якова. — Пойдём!

Она повела его по узкой протоптанной дорожке глубже в сад. Аня держала его за руку и периодически поворачивалась, ловя его взгляд и улыбаясь в ответ. Штольману вдруг показалось, что они совершенно одни на много верст вокруг, и она ведет его в их пещеру, в укрытие от мороза и холода. Он был недалек от истины, как оказалось. Аня привела его в конюшню.

— Проходи, — сказала она и закрыла за ними тяжёлую дверь. Снова взяв его за руку, она потащила его в самый дальний край помещения, где к изумлению Якова он увидел огромную гору сена, накрытую покрывалом, а в углу — маленькую жаровню, в которой тлели угли.

— Это что? — спросил он глупо.

— Признавайся! — наставила Аня на него палец. — Ты ведь в Петербурге не ел!

— Нет, — сознался мужчина. — Не было времени!

— Так я и знала! — покачала головой Анна и жестом фокусника подняла мохнатый тулуп, лежащий у края покрывала. Под ним обнаружились пирожки и толстостенный глиняный чайник. — Садись, тебе нужно согреться и поесть!

Штольман подчинился. Деятельная и хлопочущая вокруг него Аня была для него непривычна, но так удивительно желанна, что он безропотно сел и взял чашку и пирожок.

— Ты сделал, что хотел? — спросила она, разглядывая любимое лицо и отмечая, что впервые за долгое время видит признаки того, что ему стало немного легче. Она была так рада его видеть, что ощущение давно забытого детского, щенячьего счастья плескалось внутри и превращало полутёмную конюшню в царский дворец.

— Да, — кивнул Штольман, отпивая чай и чувствуя, что он в самом деле замерз, оказывается. — Деньги я снял, часть оставил банкнотами на всякий случай, а часть перевел во французский банк. По приезде мы сможем легко ими воспользоваться. С Володей тоже все в порядке. Он будет обеспечен финансами, формой и вообще всем необходимым. Мой поверенный займется всеми насущными вопросами, которые будут возникать.

— А… Нина? — запнувшись, спросила Аня.

— Так же, — коротко ответил Яков и замолчал. Тема это была острая, им обоим приносящая боль, поэтому говорить о ней он сейчас не хотел. — У вас всё в порядке?

— Да, — поняла его Анна и переключилась на насущные дела. — Дядя написал, что мы согласны снять домик у его друзей, и теперь мы ждем подробностей. Папа, кажется, почти смирился, а вот мама второй раз за сегодня начинала говорить о том, что Париж очень далеко от Затонска, что нельзя так резко менять свою жизнь, не продумав всё хорошенько.

Штольман усмехнулся. Мария Тимофеевна могла быть весьма убедительной, если хотела, поэтому он представлял себе, что именно пережила сегодня Аня.

— Она не понимает, — тихо сказала Анна. — Она не понимает, что я думаю об этом пять лет. И для меня всё давным давно ясно.

Штольман отставил кружку и поднялся с места. Чёрт побери! Когда он уже поумнеет? Когда поймёт, что внутри у этой женщины неиссякаемый вулкан из душевных переживаний, который не утихает, который не загасить за пару дней. Нельзя оставлять её одну! Особенно сейчас!

— Аня, — он приподнял её расстроенное личико и увидел, что в глазах у неё неуверенность, боль и любовь. Он вообще в последнее время научился распознавать это чувство в её взгляде. Еще недавно он не умел это делать, а теперь ему удавалось видеть её сквозь злость, обиду, горе и страдание. Она никогда не уходила из её глаз, это он был слеп и полагал, что всё кончилось. — Поехали прямо сейчас! В Петербург. Снимем там гостиницу и дождемся ответа от друзей твоего дяди. Или даже чёрт с ним, поедем сразу в Париж. Мы найдём, где жить, поверь мне.

Аня вдруг улыбнулась. Он говорил так живо, пытаясь её убедить, подбодрить, утешить и поддержать, что вся её дневная печаль пропала. Что ей разговоры и даже мамины слова, если у неё есть Штольман, который только что сказал, что готов наплевать на всё и сбежать с ней из Затонска куда глаза глядят, лишь бы она была счастлива? Это всё пустое!

— Нет, — покачала она головой. — Это совсем расстроит маму и папу! Давай дадим им немного времени, чтобы со всем свыкнуться!

— Давай, — немного разочарованно ответил Яков, и Аня улыбнулась.

— У нас с тобой есть еще немного времени, — сказала она и погладила его по щеке. — Только-только пробило полночь. Я не уйду до часу.

— Это слишком поздно, Анечка, — покачал головой Штольман, хотя сердце его снова запело. Еще целый час! — Тебе нужно больше отдыхать! Ты совсем недавно поправилась.

— Я здорова, — ответила Анна, радуясь своему ласковому имени у него на губах. Он совсем недавно стал так её называть, и это каждый раз окатывало её теплом до самого сердца. — А вот про отдых ты правильно сказал.

Яков ничего не понял, а когда догадался, что она имеет в виду, его бросило в жар. Ну что за женщина! Одной фразой всколыхнула море воспоминаний, от которых дыхание перехватывало. Такая же ночь, зима, но немыслимо, немыслимо!

— Просто поцелуй меня. Просто поцелуй! — попросила Аня. Здесь не было никого, кто мог бы им помешать. Не было любопытных медсестёр, не было трагичных взглядов и поджатых губ. Были только они. Неужели им даже в этой малости нельзя быть честными? Неужели для того, чтобы любить друг друга, им нужно разрешение окружающих людей, которые неодобрительно покачивают головами и моют им косточки за спиной? Зачем вся эта фальшь? Это ведь безумие! Безумие!

Штольман поцеловал. Поцеловал, как мечтал уже давно. Аня, кажется, всхлипнула даже от того, что чувствует его наконец так, как хотела много-много дней. Много-много лет. Скоро будет Париж и новая жизнь. Такую, какую они сами выстроят. А пока у них была только тьма конюшни, обжигающие поцелуи, нетерпение, которое с каждым днем становилось всё острей, и предвкушение. Предвкушение счастья, совместной жизни и незамутненной радости. Время неумолимо, и стрелки на брегете Штольмана отмеряли секунды до расставания. Оно будет недолгим, ведь утром Яков не выдержит и придет в дом Мироновых с визитом, что вызовет неудовольствие Аниной мамы и восторг самой Анны. Но до этого еще очень далеко — целая ночь, которую Аня и Штольман смогут прожить без тоски и выматывающего чувства одиночества, когда разомкнут объятия и разойдутся по домам, потому что они встретились сегодня под заиндевевшей акацией в Анином саду.