Встретимся перед рассветом

Поленья в костре резко потрескивали, разгоняя вечерний мрак. Я аккуратно и методично полировал свою секиру. Она и так натёртая до блеска, не требовала особого внимания. Но, когда общение с другими приносит дискомфорт, приходится делать вид увлечённости хоть чем-то. Секира в моих руках блестела слишком нарочито – будто я пытался отполировать не сталь, а собственное терпение. Хотелось бы обдумать всё завтра, но я так никогда не умел. Вечерний сумрак, когда тени заполняют пространство, давая моей силе набрать полную мощь, самое удачное время для размышлений.

Вспоминаю как отец учил экономить время даже в мыслях. Он говорил: «Боль – это компас». А больно было всегда. Любое знание – боль. Новое умение – тоже боль. Само слово «боль» стало залогом. В один момент ты принимаешь её как друга, соратника, кровника. Она никогда не сможет обмануть и всегда укажет на правду. В детстве я думал, он говорит о ранах. Позже – о потере товарищей. Теперь понимаю: настоящая боль – это глотнуть собственную гордыню, когда каждая жила требует действовать, а разум подсказывает – ждать.

Когда ты ребёнок красного орка и будущее красного племени, то первое, чему учишься – принимать всё происходящее как данность. Нельзя жалеть своих детей. Жалость разъедает решимость, как ржавчина сталь. Нельзя указывать верное направление. Только протоптанная собственным упорством дорога приведёт к нужной цели. Орочья философия так же прозрачна, как вода в лесном ручье. Пот, кровь и боль – залог стойкости и выживания.

Мой отец был добр ко мне, на столько на сколько может быть добр суровый, закалённый сотнями боёв воин. Хотя тогда мне казалось, что он требует от меня невозможного. А невозможное требовал не он, требовала сама жизнь.

В данную минуту мне хотелось отрубить себе язык, за то, что я вообще согласился на то, на что согласился. Я давно перестал быть импульсивным. Такие врождённые пороки родители вытравливают из своих орчат ещё до первой смены зубов. Опять же, с болью. И я буду вытравливать из своих.

Превращаться в посыльного в мои планы не входило. Орки не становятся гонцами. Воин, закалённый в горниле сражений, охлаждённый реками крови и закованный в броню из потерь не бегает по континенту с плашкой посланий за воротом. Но ещё воин не отказывается от своих слов и не меняет решений только потому, что они идут наперерез его гордости и гонору. Поэтому я снова проглотил свой внутренний протест, как ломающее кости зелье орочьего шамана. Горько, противно, но необходимо.

Ящер, сидевший напротив, щурил на меня свои холодные змеиные глаза. Этот архов помёт смотрел как зверь, смотрящий на добычу. Так часто бывает: моё спокойствие принимают за недалёкость, молчание за страх, отстранённость за слабость. Вот только боевая секира, не покидающая рук и огромное шрамированное тело, не давало этой падали совершить действия, которые несомненно, закончатся его смертью. Но я чётко видел, как в этих глазах зреет план и всё что мне остаётся – не терять выродка из виду.

Архи... Когда-то я верил, что они - корень всех бед. Детская наивность. Казалось, что существа населяющие Райгос вздохнут свободно, стоит кому-то разъединить миры. Я мечтал стать таким героем. Любой орчёнок мечтает им быть. Только архи, это просто охочие до крови и магии звери, чуждые этой земле. Увидел такого, убил и следуешь дальше своему пути. Их даже ненавидеть получалось с трудом. Они делают это что бы выжить.

Другое дело лизард напротив меня. Его взгляд облизывал мои перевязи, высчитывая, сколько стоит бронёк, если снять его с трупа. И это он ещё не знал про связку посланий у меня за пазухой…или знал? В этом вся разница: арх разорвёт тебя, потому что голоден. Ящер продаст, потому что жаден. В его глазах отражалась выгода. Мелочность и малодушие, жажда наживы и отсутствие трудолюбия – вот истинные грехи, тянущие многих в пропасть…За такие слова и мысли я часто бывал наказан. Отец считал, что воину думать не к месту, для этого есть шаманы.

Костёр трещал. Ветер кусал спину. Не холодный. Злой. Такой же злой, как мои мысли. Он разносил звуки на сотни метров вокруг, забывая дать путникам хоть долю уединения. Ветер нёс с собой песок — мелкий, как пыль от костей. Он забивался в ноздри, царапал веки. Я щурился, но не отворачивался. Орк не прячет глаз.

На границе с пустыней жарко даже ночью. А в самой пустыне ночью бывает холодно как зимой и мне предстояло это проверить. Днём зной поднимается от иссушенной земли, искажая пространство и опаляя лёгкие при каждом вздохе. Он обжигает ноздри, сушит губы, заставляет пот мгновенно испаряться. Я бы сказал, что это невыносимо, если бы телесные страдания хоть сколько меня заботили. Через пару дней пути любой намёк на тень и возможность укрыться от преследуемого зноя пропадёт и Великие пески заполнят собой всё обозримое пространство. Я направлялся в Долину Водопадов с посланием для главы Песчаного пути Эрука. Сумка была набита припасами, деньгами и одеждой. Набита по-орочьи. Ничего лишнего, меньше вещей - меньше проблем.

Уже сейчас хотелось облачиться в свободные лёгкие одежды, скрывающие тело от обжигающего жара, но я тянул. Хотелось думать, что я всё ещё могу развернуться и направиться домой, а эти тряпки будто обрубают мне путь, как секира соприкоснувшаяся с арховой конечностью. Я споткнулся на мыслях о доме.

Ворг… Смерть друга изменила его. Он уже не первый год занимался поимкой отступников, тех кто пытается призвать архов и окончательно объединить миры. Когда он вернулся в первую крепость и стал правой рукой Гнома, я перестал узнавать друга, погрязшего в желании отомстить. Или это только повод? Нужно быть шаманом, чтобы разбираться в заковырках орочьих душ. Мрак у моих ног заурчал, напоминая: "Ты тоже не чист". Да, я помогал ему. Потому что, когда орк просит о помощи - ты либо помогаешь, либо становишься ему врагом. Третьего не дано. Путь Эрука мне близок, но он не был домом.

Дом… Земли красных орков. Там каждая травинка помнит мои шаги. Но последний раз окидывая их взглядом, почувствовал себя чужим. То ли дело Карган. Он всегда притягивал самых сильных и стойких, потому что сам не ломается. Я думаю, по-другому просто не умеет. Даже женщины, что идут за ним, как сталь - что внутри, что снаружи. Я знал, что Агата сильная духом, сражался с ней бок о бок не единожды. Но прийти в чертоги племени, заявить права на орка и пройти все испытания. На такое не решилась бы ни одна знакомая мне орчиха. Ещё и старого эльфа за собой притащила. Возможно, во мне говорила зависть, я чувствовал её приторный вкус на языке. Терпкий как от горелого волоса.

Мрак вокруг меня оскалился, учуяв слабость.

Караван растянулся на сотню шагов. Торгаши в пёстрых чалмах перекрикивали друг друга, потрясая тканью, что переливалась, как крылья стрекозы. Распродав свои удивительные товары: ткани, благовония, снадобья доступные только детям песков, они двигались домой, чтобы снова закупиться на продажу. Всегда поражала та роскошь, с которой сделаны их вещи, даже самый обычный брусок мыла вылит с узорами и гравировкой, достойной лежать в умывальне знатной эльфийки. Я бы тоже покупал такое в свой дом, будь у меня таковой. Закупались жители песков древесиной, шкурами, зерном и ещё тысячами вещей, которые востребованы там, куда я никогда не думал попасть.

Привычных лошадей обменяли на пустынных фальгов в самом пограничном с песчаной пустошью городке. Бежевого цвета, покрытые мелкими мягкими волосками пауки: их многоногие лапки плавно скользили по песку, как лодка по волнам. Две бусины глаз по бокам зорко выслеживали любую опасность. Размером с жеребёнка, фальги были незаменимы в пустыне, хоть и представляли собой совершенно безобидных созданий. При любой опасности ныряли в пески, пережидая время в спасительной глубине. Благодаря густому волосяному покрову, панцирь под ним не нагревался и внутри своего брюшка они скапливали до десяти литров воды.

Костёр приходилось делить с тремя лизардами и двумя оборотнями из тех, чьи кланы населяют пустыню, тоже волки, только пустынные. На Северном пути таких я не видел.

Отложить секиру и прилечь перед ранним подъёмом, ещё до рассвета, получилось только за полночь. Пробуждение получилось обычным, таким же, как и десятки ночей до этого. График пути каравана менялся. Мы останавливались на ночлег с каждым днём всё раньше, чтобы выйти в путь ещё до первых лучей солнца. К моменту, когда пески поглотят всё обозримое пространство, дневных переходов быть не должно. День равен смерти.

– Где Тейлош? – спросил я одного из ящеров, когда понял, что торгаша, позарившегося на меня и мои вещи нет в пределах видимости, а караван уже начал свой путь.

Раздвоенный язык скользнул между зубов.

– Вот он Марук или не узнал? – прищурившись ответил с заметным для этого народа искажением речи, махнув рукой в сторону такого же, как и он сам чешуйчатого с голубоватым отливом.

Я кивнул. Мрак у моих ног зашевелился. Не рывком — плавно, как дым. Он чуял ложь. Ящер говорил, что Тейлош «вот он», но мрак знал правду. И если бы я позволил…Они уже начали свою игру. Ящер на которого мне указали не был Тейлошем. Ещё в первый день пути я изучил и запомнил каждого в своём отсеке, а за неделю и во всём караване. Рука сжалась в кулак. Мрак шептал: «За обман платят смертью, а горло такое беззащитное…». Это так похоже на мрак, он всегда предлагает радикальные решения.

Один из лизардов провёл когтем по горлу — не мне, просто в воздухе. Словно репетировал. Я сделал вид, что не заметил. Но секира в моих руках сама повернулась лезвием к нему — будто поймала запах крови, которого ещё не было.

Взгляды, скрестившиеся на секире, дали понять: отчёт пошёл, скоро снова придётся побороться за свою жизнь.

***

Я ждал, когда песчаные волны перестанут наседать на моё импровизированное укрытие.

Буря накрыла караван на рассвете. Мы всю ночь двигались по пустыне. Она тихо подобралась с солнечной стороны прячась в последних ночных тенях. Ветер, уже донимавший путников не первый час, стал разрезать пространство как острозаточенная сабля шёлковую ткань. Прозвучал протяжный свист.

Караван резко, как по команде, разбился на группки и одиночные фигуры, равномерно распределяющиеся по бархану. Доли секунд и существа, накрывшиеся бежевого цвета пологами, уже были неотличимы от самой пустыни. Я метнул быстрый взгляд туда, откуда чёрной полосой надвигалась опасность. Песчаную бурю со спины подсвечивало солнце. Сквозь её тёмные порывы пробивали розовые лучи и снова исчезали в чернильной мгле, обещая смерть, которую сложно будет забыть.

В моём владении был плащ. Купленный в Лиловом, как раз на такой случай. Широкий, по-хитрому собранный, он был способен пропускать воздух и не дать песку располосовать тело. Терять влагу, особенно кровь, в пустыне считалось преступлением. Мне понадобилось больше минуты чтобы справиться с тканевой конструкцией. Есть разница между испытанием песчаной палатки среди луга с травой и в разгар бури.

– Собрался на встречу с бурей? А, орк?

Шипение.

Шелест чешуи.

Я не успел развернуться — что-то врезалось в подколенную ямку, сбивая с ног. Мрак взвыл, но было поздно — я уже катился вниз, запутавшись в плаще, как рыба в сети. Кувыркаясь, всё больше запутываясь в плотной ткани, я не мог остановиться. Спуск не заканчивался, подсказывая что бархан невероятно высок. Подъем на него занял больше часа.

Грудная клетка - тиски. Мышцы - канаты. Мир перевернулся в песчаном вихре. Рука сама выдернула секиру - тело помнило, что делать, даже когда разум отключался. Отточенное лезвие распороло плащ, и я всадил его в песок по самую рукоять останавливая падение. Секира дрожала в руке, обжигая ладони. Напоминание о доме.

С первого раза подняться не получилось. Я терял равновесие. Моё положение спасала секира. Она как якорь держала тело в песчаных волнах. Окружающее пространство практически не было видно, так сильно песок кружился вокруг. Забиваясь в ноздри, он обрубал путь воздуху, впивался в исцарапанную кожу лица. В ушах смешивал звуки. Глаза доводил до жгучей рези вызывая слёзы. Веки болели: каждый миг, когда я моргал, песчинки резали роговицу, словно крохотные ножи. Рот, и без того был забит песком, скрипящим на зубах и обжигающим губы.

Разорванный плащ разматывал уже в кромешной темноте, ощущая себя мясом у зверя в глотке, вот-вот готовым упасть в желудок и перевариться. Укрытие получилось невероятно узким из-за двух симметричных дыр, которые приходилось зажимать руками лёжа на животе.

Золотая пыль осела внутри уменьшенной палатки, позволяя воздуху относительно свободно попадать в лёгкие. Этого должно хватить, чтобы пережить бурю и выжить. На жажду, иссушающую рот и прилипший к нёбу язык своего внимания, я не обращал. Влага ещё была во мне, она покидала тело через глаза, вытекая вместе со слезами и забившимся в них песком.

Я ждал нападения. Дождался. Следующая такая оплошность будет стоить мне жизни. В этом нет сомнения. Остаётся выживать и думать.

Песок хлестал по спине, бокам, голове. Он рвал укрытие, пытаясь провернуть меня в мясорубке. Мышцы на руках трещали от усилия, с которым я держал расходящиеся края. Стало легче, когда присыпанный тем же песком я оказался в коконе его защиты. Мир, в котором я живу по истине удивителен. Порой, несущий смерть враг становится твоим другом.

Я отключился. Возможно, на доли секунд. Восстановить силы в наступившем забытии не получилось. Я просто окунулся в марево своих кошмаров.

«Сознание возвращалось урывками от невыносимых вспышек боли. Тело кидало то в испепеляющий жар, то в леденящий холод. Я абсолютно не чувствовал время, помнил, как очнулся не понимая, где я и что происходит. Прорыв. Отец должен уйти за матерью. Мне велено ждать, и я жду.

- Стой здесь. Не вздумай заходить глубже в Тёмный лес.

- Я готов сражаться! – я видел начало прорыва и понимал, многие не выживут.

-Твоя очередь настанет, когда остынет моё тело, Марук. - Его голос раскалывался надвое — от прорыва, от боли, от чего-то ещё.

Он говорил это спокойно, с таким тяжёлым взглядом, который не позволял мне его ослушаться. Я стискивал кулаки — тогда, в тот миг, и сейчас, в песке.

Спина отца быстро скрылась за ближайшим деревом и последнее что я о нём запомнил, это красный хвост с короткой кисточкой, хлестнувший по стволу с такой силой, что на нём остался след.

Я ждал его очень долго. Спал на земле, ел мелкую живность, неосторожно высовывающую свой нос из укрытий, пил из ручья по близости. И каждый раз возвращался туда, где оставил меня отец. Полторы недели, каждый новый рассвет я встречал зазубриной на дереве.

Мне казалось, что ожидание длится вечность и когда осознание потери резануло сердце острыми когтями ко мне пришёл Мрак. Он клубился в тенях за спиной, проступал из глубины оврагов и обещал, что будет всегда рядом. Обещал, что я никогда не останусь один. И я пошёл за ним, туда куда отец не велел. Только слушаться мне уже было некого. Я был сам по себе».

Голова гудела.

Где-то в рёве бури послышался смех.

Мрак замер, учуяв кровь.

Мою. Но я всегда знаю, чем откупиться.

Откуп сам приходит в мои руки.

Сквозь резкие, неоднородные порывы песка отчётливо доносился шелест съезжающего по бархану тела. За мной пришли. Держать плащ больше не было необходимости. Правая рука медленно вытянула нож из наруча над левой кистью и зажала в кулаке. Звуки спуска становились ближе. Смех больше не перебивал рёв песка.

Сейчас здесь только один убийца, он покрывает тысячи метров вокруг. Значит мне тоже стоит стать бурей.

Взмах. Левая рука подкидывает плащ вместе с песком.

Нырок. Тело стелется по песку сливаясь с песчаными волнами.

Удар. Кулак с ножом входит в солнечное сплетение.

Ещё нырок. Тело, уже стоящее спиной ко мне, падает со свёрнутой головой.

Лизард в полном облачении с вещами и оружием в руке. Я срываю его плащ, сумку, снимаю оружие, бурдюк. Всё на ощупь, глаза выедает песок. Всё пригодится.

Секира отправляется за спину, накидываю остатки своего плаща и скатываюсь вниз. В караван мне путь заказан. Спускаюсь по бархану так долго пока лёгкие не начинают гореть от вдыхаемого с песком воздуха. Раскрываю мой новый целый плащ и ныряю в его спасительную глубину.