Встретимся во снах

Песок. Всюду этот песок. Он хрустит на зубах и забивается под ногти. Волосы со временем приобрели красноватый оттенок от постоянно налипающего реголита. Данте привычным движением стряхивает его с датчиков, под надоевший до тошноты гул двигателя. Смена заканчивается.

Дорога домой — серая лента среди таких же серых куполов колонии. Ни солнца, ни звёзд, только матовые своды, имитирующие сумеречное небо. Иногда, в особенно тихие секунды, Данте кажется, что он слышит не этот гул, а что-то другое. Едва различимый мелодичный звон, будто хрустальная нить вибрирует где-то в основании мира.

“Показалось… Устал, должно быть” - вздыхал он понуро.

Дверь распознаёт его и с тихим шипением отъезжает в сторону.

— Опять испачканный! — раздается сразу же знакомый, пронзительный голос. — Я весь день тут полы от этого песка мою, а ты являешься весь перемазанный!

Женщина. Его жена. Её лицо — маска вечного недовольства, прорезанная двумя острыми складками у губ. Он смотрит на неё и... не может вспомнить её имя. Если бы его сейчас спросили — в голове возникла бы пустота, легкая паника. Невыносимо тяжкие потуги чтобы наконец всплыло на периферии памяти смутное “Лора”. Или Лара… Неважно. Много легче об этом не думать вовсе, именно поэтому без всякого чувства вины и желания прощения от бормочет в ответ:

— Извини, — глухо говорит он, отряхивая комбинезон прямо в прихожей, хотя знает, что это вызовет новую волну крика.

Так и есть. Фонтан упреков: о работе, о деньгах, о соседях, у которых всё не так уныло, о его безынициативности, о засорившемся мусоросжигателе, который он до сих пор не прочистил…

Вместо оправданий Данте молча идёт на кухню, разогревает стандартный паек из питательных волокон и белковых заменителей. Ест разведëную порошковую массу, не ощущая вкуса. Его взгляд падает на окно-иллюминатор, за которым — искусственная панорама марсианской пустоши. Иногда, глядя на неё, он чувствует... щемящую тоску. Не по другой жизни, нет. Он не может представить другую жизнь. Он чувствует тоску по чему-то, что должно было быть. Как будто он должен был быть не здесь. Как будто он должен был смотреть не на бутафорскую пустыню, а на настоящие звёзды. Или на зелёное поле. Или на лицо... чьё-то другое лицо.

Это чувство — глухое, беспокойное, непонятное — живёт в нём глубоко внутри, как заноза. Оно не даёт ему уснуть до глубокой ночи. Ворочаясь в постели и слушая мерное сопение жены, Данте следит взглядом за тенью, блуждающей по её обнажённой спине и плечами, ловит себя на мысли: «Всё не так. Всё не то. Это не моя жизнь».

Но это — его жизнь. Единственная, которую он знает. Работа. Песок. Упрёки надоевшие до зубовного скрежета. Питательная жижа, напоминающая по виду размоченный рулон туалетной бумаги. Редкий однообразный секс без прелюдий. Неглубокий сон без сновидений. И так день за днём, год за годом. И это глупое, необъяснимое чувство — всего лишь кризис. Так говорят в трансляциях. Кризис самоопределения. Пройдёт. Надо просто работать усерднее. Не думать о глупостях. Впереди множество лет становления колонии, некогда думать о пустом. Уже находясь здесь на этой песчаной отмели надежды он выбрал свой путь.

Данте гасит свет и закрывает глаза, пытаясь загнать назойливую тоску обратно, в самый тёмный угол сознания, чтобы вновь встретиться с ней в полумраке спальни вечером следующим.

***

День был таким же, как и все предыдущие. Песок, гул, усталость, въевшаяся в самое нутро. Ещё немного хитиновых осколков, попавших под бур. Всего лишь панцирь давно умершего монстра из глуби подземных пещер. Данте шел домой, и чувство глухого, беспредметного беспокойства было сегодня сильнее всех прочих. Оно сжимало горло, заставляя острее чувствовать кисловатый запах рециркулируемого воздуха.

Данте сидел в кресле оператора буровой установки и не мог сосредоточиться ни на чем, кроме ощущений, что кресло крайне неудобное. Будто чужое. Ладони лежали на подлокотниках и не узнавали их. Он ощупывал взглядом прочный каркас и не мог отделаться от мысли, что его кресло должно быть другим.

Дверь с шипение исцезла в стене и на него накатила волна — густой, вязкий, сладковато-приторный поток слов.

— ...и я просто не знаю, что ещё делать, чтобы до тебя достучаться, все мои подруги уже давно... а мы тут как в аквариуме, только без рыб, одни водоросли, и ты даже не пытаешься... Карсоны вот своего сына отправили на стажировку, а мы... мы просто топчемся на месте, и я уже даже не жду, я просто…

Он стоял в прихожей, и её слова обволакивали его, как едва теплый кисель, липкий и удушающий, подернутый отвратительной плёнкой и комочками не размешанной неудовлетворенности. Он не слышал смысла, только этот монотонный, бесконечный поток упреков и жалоб, в котором тонуло всё: его мысли, усталость, сама его воля. Он механически счищал песок с комбинезона, чувствуя, как этот поток заливает ему уши, рот, лёгкие.

— ...и иногда мне кажется, что ты вообще не здесь, что ты спишь на ходу, а я разговариваю со стенкой, просто со стенкой, которая молчит и…

Она говорила, не требуя ответа, не ожидая его. Ей нужен был просто звук её собственного голоса, заполняющий пустоту их бедной, предсказуемой жизни. А Данте был лишь фоном, предметом мебели, о который можно вытирать ноги.

Сегодня внутри него что-то лопнуло. Не ярость, нет. Это было чувство острого, животного удушья. Ещё секунда — и он задохнётся здесь, в этой прихожей, захлебнётся этой словесной жижой, падая замертво, как рыба в давно осушенных океанах хватая ртом призрачную и ускользающую надежду.

Данте Силлар не сказал ни слова. Не стал объяснять. Он развернулся, пошатнувшись, и рванул к выходу. Его движение было таким резким и неожиданным, что женщина на секунду поперхнулась собственной фразой.

— ...и... Данте? Куда ты...?

Но Данте уже не слышал. Он с силой вдавил плавно двигающуюся по скрытым пневматическим рельсами дверь и вывалился наружу. Тяжёлый гермозатвор с глухим, окончательным звуком захлопнулся за ним, как крышка гроба.

На секунду воцарилась оглушительная, такая необходимая и звенящая тишина. Данте стоял, прислонившись к холодной стене, хрипло вдыхая пересохшим ртом воздух, который впервые казался ему не рециркулированным, а своим. Он был свободен. Будто давняя давящая боль в висках наконец отпустила.

Свобода длилась мгновение.

Первый удар был оглушительным. Под ногами содрогнулась твердь. Данте инстинктивно пригнулся, подняв голову и замер.

По изогнутому куполу над колонией, прямо над его головой, проползла гигантская, членистая тень. За ней — другая. И ещё. Они бились о прозрачный сплав, и с каждым ударом по поверхности расходились паутины трещин, слышался жуткий скрежет когтей и хитина.

Из соседних домов выглядывали, озираясь, люди. Кто-то смотрел вверх, в ужасе прикрывая дрожащей рукой распахнутый рот, другие же спешили в укрытие.

Сирены взвыли запоздало, почти сразу переходя в истошный, предсмертный визг. Женский голос просил сохранять спокойствие и проследовать в подземный бункер.

Тусклое освещение купола погасло, погрузив мир в адское мельтешение аварийных красных огней. По периметру зажигались прожекторы на башнях автоматизированной защиты. Слишком поздно…

Вглядываясь в едва различимые очертания монстром по ту сторону купола, который вот-вот разлетится на осколки, Данте пытался найти внутри силы для рывка, но мог только вжиматься спиной в дрожащие стены дома.

Из-под земли, между плит, служивших настило, неумолимо росли копошащиеся холмы. С шипением с стрёкотом из них вырвались острохвостые многоножки. Жало на их хвосте метило в плоть, разрывая и цепляясь как крюком. Со всех сторон в уши проползали мерзкие чавкающие звуки, крики людей и хруст костей.

Вслед за ними из нор выползали брызжущие разъедающим секретом арахноиды. Меньше размером, но юркие и бесчисленные, как саранча. Они ломали вентиляционные решётки, выламывали люки, вытекали чёрной, блестящей рекой, немедленно начиная рушить всё вокруг острыми, как бритвы, конечностями.

Данте стоял, парализованный, наблюдая за концом света, который разворачивался на его глазах, пытаясь поверить в происходящее. Отчаянные крики колонистов, не осторожно высунувших нос на шум или настигнутых в своих домах.

Одно из существ, похожее на шестиногого скорпиона с огромным панцирным шлемом на морде, метнулось к его дому. Как в замедленной съёмке, оно протаранило обшивку дома под сокрушительный треск ломающихся балок, рвущегося пласттитана и... костей. Ударной волной Данте повалило на землю. В лицо полетела пыль и каменная крошка.

Эхом, словно не настоящие, а лишь возникшие из чертогов памяти он слышал звуки пальбы и взрывы снарядов.

“Вставайте, капитан… “ - голос в голове раздался оглушительным шепотом.

Оцепенение спало и Силлар рванул к дому, хватая с земли кусок искореженного металла и размахивая им перед собой как мечом. В облаке гари он разглядел женщину, жену. Она стояла, застывшая с немой гримасой ужаса, её рот был открыт в беззвучном крике.

Чудовище даже не заметило её. Оно просто пронеслось сквозь дом и один из его острых, двигающихся отростков, похожий на хлыст, чиркнул по женщине. Крик, наконец, вырвался наружу. Короткий, обрывающийся, пронзительный визг агонии и страха. Её тело, сломанное и неестественно вывернутое, откинуло в угол.

Он бросился к ней, откидывая мелких, не больше собаки, паразитов, но их было больше. В мгновение они окутали её тело липкой, быстро твердеющей пеной, за секунды формируя огромный, пульсирующий кокон. Последнее, что увидел Данте — это её рука, беспомощно протянутая из пенной массы, которая тут же сомкнулась.

Он вытянул ей навстречу руку, но не успел больше, даже сдвинуться с места. В ногах уже копошились мелкие уродцы, обволакивая пеной щиколотки так быстро, что он мог лишь беспомощно смотреть как пенная масса затягивает еë и его следом.

Что-то тяжёлое и острое впилось ему в плечо, пронзая ткань и плоть. Что-то холодное и гибкое обвило ноги, повалив на землю. Мир опрокинулся, замелькали красные огни, тени, бегущие люди, которых так же хватали и заворачивали в пульсирующие саваны.

Сквозь балки полуразрушенного дома он успел увидеть как осыпается главный купол, и с рёвом в колонию хлынула разреженная атмосфера, унося с собой обломки и коконы, но хитиновые твари этого будто не заметили.

На него накатила волна тошнотворного, сладковатого гнилостного запаха. Липкая пена облепила его лицо, залила рот, нос, глаза. Данте пытался бороться, вырываться, но его конечности уже немели, парализованные ядом или самой массой.

Мир - серая, удушающая клетка, был не просто разрушен. Его собственное тело стало всего лишь сырьём, питательной средой для чего-то чужого. Последним осознанными ощущениями были горячая кровь, льющаяся из ран, пронизывающий холод и полная, абсолютная беспомощность.

***

Он думал, что мёртв.

Но мёртвые не чувствуют боли. А он чувствовал. Острую, рвущую боль в каждом мускуле, будто его тело собрали заново из разбитых частей. Агоническая пелена застилала разум, оставляя без ответа безмолвную мольбу об освобождении.

Мёртвые не слышат звуков, но в его ушах стоял оглушительный грохот, рёв двигателей, взрывы и приглушённые, искаженные голоса. Данте бросало из стороны в сторону, он бился о что-то упругое и скользкое, чувствовал удары снаружи но не мог ничего сделать. Только обессиленно дёргаться без надежды убежать. Вот-вот острые клешни или шипы проткнут кокон и его поломанным телом перекусит членистоногая тварь.

Веки, слипшиеся едкой слизью, с трудом разомкнулись. Кокон истончался, сквозь мембраны пробивался свет, ослепляя, не давая разглядеть свою погибель, но момент расправы не наступал.

Воспаленные глаза обдало жаром и полоснуло болью. Яркая вспышка прорезала тьму кокона, рассекая хитиновые оболочки. Взор застилала пелена солëной влаги, мешая рассмотреть что либо, но обрывки происходящего Данте и удалось таки выцепить.

Прямо перед ним был человек. Вернее, существо в покрытой шрамами-царапинами и запекшейся кровью боевой броне. Сквозь мокрые ресницы и едва открытые веки Данте различил напряженные скулы и рот, что-то кричащий. Звук доносился, как сквозь толщу воды. Кажется тонкие губы приказывали ему не двигаться.

“Ох, парень, я и не собирался никуда уходить…” - с усмешкой подумал Данте, закатывая глаза и вновь проваливаясь в полумрак сознания, где образы с задержкой то появлялись, то гасли, словно кто-то баловался выключателем.

В руках у незнакомца вновь вспыхнул луч плазменного резака. Болезненно прожигая темноту, он с шипением вонзился в оболочку кокона прямо у лица Данте. Струя едкого дыма ударила в нос. Путы вокруг его груди и рук ослабли.

Данте дернулся, инстинктивно пытаясь вырваться. Его тело слушалось, но движения были странными, неправильными, будто он управлял чужими конечностями, как если бы руки онемели и обескровели от столетнего сна в неудобной позе.

Он закашлялся, выплёвывая густую, тягучую слизь. Голос из шлема что-то говорил ему, но в ушах стоял звон, и сквозь него пробивался другой звук — навязчивый, противный шелест. Словно тысячи хитиновых лапок скреблись у него прямо в черепе. Образы острых, блестящих клешней, фасеточных глаз, вспыхивали в мозгу и гасли.

“Они здесь… Они в моей голове…” - Данте казалось, что он истошно вопит, выдирая волосы на голове, пытаясь содрать за одно и скальп, под которым бегали мурашки, но изо рта вырывались только хриплые вокализмы, а силы рук хватило только чтобы едва поднять руки и упереться в стенки кокона, вываливаясь наружу и падая навзничь.

Спиной он почувствовал неприветливый холод и твердь, возможно бетон или плиты наста.

Последнее, что он увидел, прежде чем окончательно потонуть в небытии окончательно — лицо спасителя. Забрало было сдвинуто, и на него смотрел молодой мужчина с иссечённым мелкими шрамами лицом. Раскосые карие, почти черные глаза были полны бездонной усталости и, в тоже время, облегчения.

Белые пряди волос у висков, будто его коснулся мороз, а черные брови резко и неровно прорезались над этим усталым, но твёрдым лицом. Оно было смутно знакомым. До боли. До тошноты. Уловить нить к тому, откуда он знает этого человека, Данте не мог. Его мозг, перемолотый в кровавую кашу чудовищным перерождением и страхом, отказался работать.

Мысль соскользнула, обрывок непонимания... и он провалился в целебное, спасительное забытье, как в чёрное бездонное озеро, по глади которого стелется туман. Без снов. Без воспоминаний. Только тишина, на время заглушившая шепот хитиновых кошмаров.