Вся в мать. Наша порода!

- Папа. Я хочу домой. Мне тяжко с ним. - чуть ли не плача произнесла дочка в телефон.

- Стиша. Успокойся и жди. - спокойным ровным голосом в телефоне прозвучал голос её отца, а потом гудки, но на душе у Устиньи стало легко и спокойно.

Девушка решила немного отвлечься, вытерла кухонный стол, накинула белую праздничную скатерть. Подошла к мойке и пристально осмотрела её, взяв губку вытерла пару пятнышек на ободе.

Она ненавидела, когда в кухонной мойке лежала грязная посуда, а сама мойка из нержавеющей стали не блестит.

Убедившись в идеальном состоянии мойки, подошла к плите. Осмотрев плиту со всех сторон, улыбнулась, ну любо дорого посмотреть. Перевела взгляд на кухонный гарнитур и заметила мелкие жирные пятнышки на тёмных стёклах, вставленных в дверцы шкафчиков. Не порядок! Следующий час прошёл в интенсивной очистке поверхности гарнитура и хромированных элементов от любых намеков на грязь. Тяжело начать, а потом трудно остановиться. За последующие три часа Устинья навела идеальный порядок в квартире. Стекла в окнах, двери в комнаты, полы и даже плафоны на люстрах блестели, как новенькие. Стерильная чистота, но не как в больнице, а уютная, с запахом мяты и лимона.

Уставшая, но довольная, поставила чайник на плиту. Достала пару чашек, конечно же тщательно осмотрев и не найдя трещин, сполоснула и поставила на стол. Затем на столе появились заварной чайник, печенье и конфеты в розетках, сахарница.

Оглядев стол, кивнула сама себе, и пошла переодеваться в спальню.

Дверной звонок прозвучал, когда Устинья уже надевала обратно на ноги мягкие тапочки.

Надевая тапок по пути, побежала открывать дверь.

На пороге квартиры стоял её строгий отец Степан Михайлович Сободаха.

Этот высокий и жилистый мужчина, со смуглой кожей и черными кучерявыми, с небольшой сединой на висках, волосами, редко, когда улыбался, но сейчас на его лице была ухмылка.

- Ну, что дочка пустишь отца? - произнес он, осматривая дочь, угольными глазами, словно рентгеновский аппарат.

- Папа. Скорей же входи. - широко улыбаясь словно маленькая девочка, Устинья не дождалась пока он войдёт в квартиру и прыгнула на шею к отцу прямо на пороге.

- Ну всё, всё. Стиша отпусти. - проворчал отец, обнимая и придерживая дочь.

Устинья с неохотой отпустила отца и отошла от двери, в которую чинно прошел Степан Михайлович. Сняв ботинки и поставив их на специальный коврик, оглядел хозяйским глазом обувьницу, зеркало и полы в прихожей. Хмыкнул и прошел на кухню.

Заходя в небольшую кухонку, незаметно провел пальцем по двери, затем мельком осмотрел гарнитур и плиту. Сев на предложенное место за столом, налил заварку в чашку и подождал пока дочка подольет кипятка.

- Присядь Стиша. Попей со мной чайку. - нахмурив черные густые брови, сказал отец, медленно помешивая ложечкой в чашке.

- Папа может подогреть тебе блинчики с творогом? - неуверенно спросила Устинья, теребя подол домашнего платья.

Эти брови и острые скулы на лице её отца внушали ей почти забытый детский страх. Отец у неё справедливый, но жёсткий и иногда слишком. Наказывал он только её братьев, но и этого ей хватило сполна осознать, что лучше не перечить отцу.

- Не надо. Рассказывай Стиша! Всё рассказывай. - требовательно попросил отец, холодно смотря ей в глаза.

- Да, ничего такого, просто не могу с ним жить. - робко ответила дочка.

- Стиша, я же сказал, рассказывай. - хмурясь от такого ответа, он отодвинул чашку.

- Ну ... Вчера он пришёл с работы, немного подвыпивши, не разувшись, прошёл на кухню к столу. Но я же только что намыла полы! Папа! Я же тоже работаю и за домом приглядываю, а он так со мной. - сквозь слёзы рассказывала Устинья про вчерашний вечер.

- И всё? - удивлённо спросил отец.

- Нет. Эта свинья достала из холодильника всю еду и поставила на стол, уляпав новую скатерть и измазала горчицей дверцу холодильника. Видите ли он захотел сала с горчицей, а потом жаренной картошечки. Папа! Он как-будто специально горячим маслом из сковородки поливал плиту и стены. Снайпер недоделанный. Ну я и забрала у него эту сковородку, вырвав из рук. Подумаешь, капелька масла на брюки прилетела. Верещал, как порося недорезанный. Вопил на всю хату. Ну ладно бы просто верещал, дак нет. Надо, говорит, тебя научить уму-разуму дедовским способом, чтоб мужа уважала. И ... - заливаясь слезами от обиды, рассказывала дочка.

- И что потом? - сжимая кистью углы кухонного стола до хруста столешницы, еле себя сдерживая, спросил Степан Михайлович.

- Он взял со шкафа, тобой подаренную нагайку. - полушепотом сказала Устинья, потупив глаза в пол.

Столешница неожиданно затрещала и тут же прозвучал хруст, а в руках у Степана Михайловича оказались два куска ламинированного ДСП - бывшие углы столешницы.

- Где он? - просипел отец, из-за вставшего в горле комка, поднимаясь со стула.

- В больнице. Вчера увезли. - шепотом, боясь посмотреть на отца, пробормотала дочка.

- Повезло сученышу, но вечно он там не сможет прятаться. - с яростью в голосе произнес Степан Михайлович. - А что с ним?

- Уп-пал. - немного заикаясь прошептала дочка.

- Не понял?! Как упал? - удивился, но ещё пылая яростью, отец.

- На ско-во-родку. - ещё тише прошептала, почти одними губами, Ульяна.

- Стиша. Да на какую сковородку он мог здесь упасть? - уже громче с явным недовольством от услышанного, спросил отец.

- Ну, Папа! На ту, которую я у него забрала. Я же тебе говорила, что тяжко мне с ним, ведь в следующий раз могу и убить этого малохольного. - крича сквозь слёзы от обиды, дочка вскочила из-за стола. - Забери меня домой.

Пока дочка объясняла, что произошло с зятем, со слезами и переходя иногда на крик, на лице у вечно хмурого Степана Михайловича появилась улыбка, а в уголках глаз появились еле заметные слезинки.

- Огонь-баба, вся в мать. Наша порода! - одними губами проговорил отец, восхищённо смотря на заплаканную и жестикулирующую руками перед ним дочку.

- Наша кровь! Нечего разбрасываться сокровищами! Собирай вещи Стиша, я найду для тебя настоящего ценителя. - твёрдо и жёстко скомандовал Степан Михайлович, на лице, которого, как приклеенная, красовалась искренняя улыбка.

-