Вторая степь. Восход

Просыпаюсь, как обычно, в пять тридцать. Телефон трещит в темноте — стандартный сигнал будильника. Несколько секунд лежу, глядя в потолок. Слышно, как за окном гудит ранний грузовик. Комната маленькая, окна в сторону автострады. Всё серое, одинаковое — как будто я живу внутри картонной коробки.

На кухне — запах вчерашнего кофе. Капельная кофеварка щёлкает. В холодильнике — яйца, кетчуп, молоко и соевый соус. Ничего лишнего.

Живу один уже семь лет. Дети давно выросли, разъехались. С женой развелись тихо, без скандала. Просто в какой-то момент стало ясно — мы уже давно не вместе, просто делили крышу.

Пока пью кофе, включаю старый ноутбук. Лента новостей: Казахстан, Россия, Азия, нефть, тенге падает. Всегда читаю, хотя сам не знаю зачем. Всё это будто про другую планету.

Я уехал в Штаты в 2001-м. Тогда казалось, что если хватит упорства — всё пойдёт по-другому, вот ещё чуть чуть и жизнь мечты начнёся. Нашёл работу на складе, получил вид на жительство, потом гражданство. Работал, экономил, платил ипотеку. Всё по плану.

Только вот жизнь моя — как пустая коробка: вроде что-то есть, а внутри пусто.

Одеваюсь, натягиваю куртку, перчатки. За окном — февраль, ветер с озера холодный, сухой. Снег грязный, под ногами хрустит соль. Возле подъезда стоит сосед — старик из Польши, курит. Молча кивает. Мы с ним никогда не разговариваем, но каждый день видим друг друга в одно и то же время.

На остановке автобус. Те же лица. Молодой парень с наушниками, мексиканка с двумя сумками, грузный чернокожий водитель. Никто не говорит. Только хрипит радио.

Я смотрю в окно — дома, парковки, вывески. Всё чужое. Никаких запахов земли, дыма, пыли. Только асфальт и бензин.

Склад в промышленной зоне. Рабочий день длинный, шум постоянный — вилочные погрузчики, коробки, сканеры. Мы таскаем всё подряд — от электроники до китайских игрушек. Иногда думаю, что я видел каждую мелочь, которую американцы покупают детям на Рождество. Но никто не знает, кто эти коробки собирает. Да и всё равно всем, кто эту работу делает.

В обед ем на заднем дворе, возле мусорного бака. Термос с лапшой и варёным яйцом. Солнце бьёт в глаза, пахнет пластиком и машинным маслом. Кто-то из ребят включает музыку — русские песни девяностых. Улыбаюсь: «Руки Вверх». Даже не помню, когда последний раз слышал.

Иногда ловлю себя на том, что начинаю говорить мысленно по-русски, хотя на работе все говорят по-английски.

А родной язык — казахский — давно где-то в глубине. Как запах детства, который забываешь, пока однажды не услышишь.

…

В детстве я жил в деревне под Павлодаром. Тогда всё было проще — и грязнее, и честнее. Мы гоняли гусей к арыку, босиком по пыли. Мать будила в пять утра, чтобы помог с коровой. Пахло дымом и навозом, и всё это почему-то казалось нормой, даже уютом.

Отец работал механизатором, потом председателем совхоза. У него всегда были мозолистые руки и короткие слова. Он не любил говорить — просто делал. Когда я окончил школу, он сказал:

— Едь в город, сын. Здесь тебе нечего делать.

И я поехал.

Город затянул. Учёба, стройотряды, комсомол, потом работа в управлении. Казалось, что всё идёт правильно. Но потом Союз рухнул, и всё посыпалось, как стенка из глины после дождя.

В девяностые я открыл кооператив — продавали запчасти, потом одежду, потом просто выживали. Было время, когда все вокруг говорили, что «главное — держаться». Держался. Только не понял, за что.

Подвернулась удача поехал в штаты, по началу был восторг. Но после заработка, постройки небольшого бизнеса и его скоропостижно го закрытия, осталась пустота и алкоголь.

Сейчас, когда гружу ящики с китайскими чайниками, думаю: мы тогда все жили как дети, которые решили, что взрослые ушли и можно самим править миром. А потом пришёл кто-то чужой и просто забрал всё.

После смены возвращаюсь домой. Вечер. Снег перестал, улицы пустые. В супермаркете беру хлеб, молоко и пару банок консервов. Кассирша — молодая, улыбается по-американски: «Hi, how are you?»

Я киваю, говорю «fine», хотя не fine. Давно уже не fine.

Дома включаю старый телевизор. Там новости — война где-то, кризис, выборы. Вдруг показывают сюжет про Казахстан. Какой то новый проект, министр говорит про «прорыв» и «инвестиции». А на деле опять выделили деньги, на ничто.

Я смотрю на экран и думаю: вот так выглядит чужая родина — когда ты уже не можешь злиться и не можешь гордиться.

На стене висит фотография: я, жена, двое детей, снято в 1999-м, возле озера Балхаш. Все улыбаются, ветер, солнце, молодость. Я тогда думал, что всё только начинается.

Сейчас не знаю, куда делся тот человек.

Иногда пишу письма — не настоящие, просто в блокноте.

Пишу себе, детям, иногда даже неизвестному адресату. Как будто крича, что я тоже был, что я тоже жил.

Смешно, конечно.

---

Ночью плохо сплю. Часто снится родная деревня. Там всё как будто в цвете — трава, дым, лошади. Я иду по дороге, а навстречу отец, молодой, живой. Он говорит что-то, но я не слышу слов. Потом просыпаюсь — и тишина. Только шум машин с автострады.

В субботу беру выходной. Еду в даунтаун, просто пройтись. Людей много, но всё какое-то гулкое, безжизненное и серое. Захожу в книжный, листаю книги по истории. На одной полке вижу атлас Центральной Азии. Открываю — там степи, пустые, как будто ничего не было. Ни имён, ни лиц.

Иногда кажется, что мир действительно искусственный. Как будто всё вокруг кто-то собрал, но забыл добавить запах, тепло, память.

Я живу, работаю, плачу налоги, но не ощущаю ни дня. Просто лента из серых кадров.

Возле реки покупаю хот-дог, сажусь на скамейку. Птицы клюют крошки. Вода мутная, блестит. Вдруг вспоминаю, как в детстве мы с братом ловили карасей в арыке. Руки пахли илом, солнце било в глаза. И я вдруг понимаю, что не помню голоса брата. Только его смех.

---

Вечером возвращаюсь домой пешком. Морозит, небо низкое. У моста задерживаюсь — под ним идёт товарный поезд. Звук такой, будто земля дышит. Я стою, смотрю вниз.

Телефон вибрирует — сообщение от дочери:

> «Пап, как ты?»

Пишу:

«Нормально. Работаю. Не переживай.»

И удаляю.

Сердце в последнее время часто ноет, но я не обращаю внимания. Всё равно — кому жаловаться? В больницу идти некогда, страховка дорогая.

Говорят, что в Америке всё для людей. Может быть. Только не для таких, как я. Не хочу никого напрягать.

Вдыхаю сигаретный дым и иду дальше, чувствуя слабость. Голова немного кружится. Становится как-то тихо — будто звук уходит из мира. Останавливаюсь, опираюсь на перила.

Перед глазами — неон, фары, снег. Потом — степь. Большая, ровная, бесконечная. Ветер несёт пыль. Где-то вдалеке скачят кони. Мне кажется, я слышу чей-то голос. Мягкий, спокойный, как в детстве, когда мать звала домой с пастбища.

Действительно, это мама зовёт меня. А рядом отец скачет, я уткнувшись в него смотрю на бескрайнюю и необъятную степь. Сердце рвётся где-то внутри. Тело становится тяжёлым.

Я пытаюсь вдохнуть — не выходит.

Но я счастлив.

Мир качается.

Свет гаснет.

Последняя мысль — странно простая: всё-таки, наверное, Бог есть.

---

Он упал тихо, почти беззвучно — как будто не человек, а пакет. Люди не заметили сразу: прохожие шли мимо, уткнувшись в свои дела, не глядя по сторонам. Кто-то переступил через вытянутую руку, кто-то просто ускорил шаг. Пока наконец скорую не вызвали, но было уже поздно.

Ветер сорвал с губ последнюю струю дыма, растянул её в воздухе и унёс прочь. Сигарета погасла в снегу, оставив слабое пятно золы.

Белые хлопья ложились на куртку, на волосы, на неподвижное лицо — будто природа пыталась укрыть его своим хрупким покоем.

А потом пришла тишина. Глубокая, вязкая, чужая. В ней не было ни шагов, ни голосов — только холод и медленно застывающее дыхание, которого уже не существовало.

И где-то далеко — как будто из другого времени — раздался топот копыт.