Второе дыхание. Книга II. Вода живая и мёртвая

в которой Принцесса возвращается в реальный мир, беседует с разными людьми и получает поддержку от доктора Коркеца

Один и тот же сюжет в её видениях повторялся вновь и вновь в бесчисленных вариациях. Эрика стремилась в подземелье — сломя голову неслась по лабиринту замковых коридоров, путаясь в неудобном платье и отпихивая тех, кто пытался её остановить. За ней гнались, повторяя на все лады: «Стойте, туда нельзя!» — но она была быстрее и никого не слушала. Выскакивала на широкую и очень крутую лестницу — наяву такой лестницы в замке Эск не было — делала несколько шагов вниз по ступенькам, спотыкалась, падала и, не долетев нескольких дюймов до изъеденных столетиями бурых камней, превращала падение в полёт. И продолжала лететь спиной вперёд, придерживая подол и глядя в изумлённые глаза преследователей. Внизу её ждала дверь — тяжёлая дверь без ручки, окованная железом. «Феликс! Феликс!!! Ты меня слышишь?! Открой мне!» — кричала Эрика, колотясь в глухую толстую створку, но та стояла не шелохнувшись, а сзади уже набегали люди, кто-то хватал Принцессу за плечи и оттаскивал её в сторону. От первых же касаний чужих рук видение обрывалось, чтобы затем начаться заново.

Менялись лица преследователей: Потрошитель, Король, герцог Пертинад, брат, мачеха, Валькирия, принц Аксель и старик Пинкус, и другие, порой совсем неизвестные люди; менялась одежда на них и на Эрике; менялись коридоры и их протяжённость; сезоны и времена суток тоже были разными. Не менялись только лестница, дверь и сюжет. В промежутках между видениями не было ничего, кроме тошноты, сердцебиения и сизого сумрака, из которого иногда выступали молчаливые женщины в белых нагрудниках и косынках. Этим женщинам Принцесса радовалась: их появление означало, что тошнота и сердцебиение хотя бы ненадолго прекратятся. Время от времени что-то горячее прижималось к её вискам, внутри головы становилось жарко, жар растекался по спине и плечам, и казалось, что сознание вот-вот очистится от бреда — но всё было тщетно.

Потом, однако, видения стали бледнее и короче, а промежутки между ними — спокойнее и длиннее. А потом Эрика очнулась. Она обнаружила себя полусидящей в подушках на узкой жёстковатой постели, с волосами, завязанными платком, и в серой сорочке с непривычно длинными рукавами. Платок, сорочка и койка были уже ей знакомы, но вспомнить об обстоятельствах знакомства сходу не удавалось. Ладони оказались перебинтованными и ныли, словно Принцесса не только в бреду, но и наяву со всего размаху стучала кулаками по чему-то твёрдому — наверное, так и было. Стрельчатое зарешёченное окно она, определённо, тоже видела не впервые. Правда, в прошлый раз за ним стеной стоял снег, а теперь сверху лилась вода, и непонятно было, капель это или дождь. Решётка на окне, старинная и очень красивая, Эрику почему-то сильно напугала. «Ерунда какая… Отчего мне так страшно? Решёткой больше, решёткой меньше, какая разница… я же и так всегда была пленницей…» Но в этой решётке таился какой-то ужасный, пока не разгаданный смысл.

Девушка повернула голову и осмотрелась. Умывальник и зеркало над ним, стул, придвинутый к стене, серый полированный квадрат прикроватного столика. На столике — пузатый кувшин и фарфоровая кружка. В прошлый раз там было что-то ещё… кажется, судки с едой — и мамино фото! В ушах возник раздражённый отцовский голос: «Где одно заклинание, там и два… сентиментальная дурочка, вся в мать…» — и тут же вспомнилось остальное! Принцесса простонала и спрятала лицо в забинтованных ладонях. Наследство Ирсоль. Ловушка. Феликс в подземелье. Манганина сделка. Свадьба. И то, что последовало за свадьбой. Если бы только она могла не помнить того, что последовало за свадьбой! Но память сохранила всё, до мельчайших отвратительных подробностей. Эрика судорожно дёрнулась, будто пыталась стряхнуть с себя липкую зловонную грязь; сердце снова зашлось, а к горлу подступила тошнота.

Перед свадьбой Принцесса верила, что вскоре станет легче. «Я буду тише воды ниже травы, — говорила она себе тогда, — я буду делать всё, чего от меня ждут, и тогда они поверят, что сломали меня, и оставят меня в покое!» Нет, конечно, она не надеялась, что мучители потеряют интерес к её персоне. Никто из них повода для таких надежд не давал. Ни Пертинад, с его навязчивостью и кабаньим пылом. Ни Придворный Маг и Король, взбешённые тем, что клавикорд Ирсоль упорствует в намерении остаться всего лишь музыкальным инструментом. Но, полагала Эрика, когда-то же они устанут её караулить! Уменьшат количество стражи вокруг её башни, перестанут присматривать за ней во всех её перемещениях, позволят ей иногда гулять по Замку в одиночестве. И вот тогда она, наконец, придумает, как спасти Феликса. Сумеет опять найти ключ, куда бы его в этот раз ни спрятали, проникнет тайком в подземелье и исправит то, что ещё возможно исправить.

Но неделя шла за неделей, а контроль и не думал ослабевать, он просто превратился в рутину. Единственное, что могла бы сделать Принцесса — оторваться от надсмотрщиков-телохранителей во время прогулки и улететь. И знать, что она убила этим Многоликого. Единственное, что скрашивало одинаково скверные дни и ночи — минуты, которые Мангана позволял ей провести у камеры Феликса. Какими бы горькими и больными эти минуты ни были.

Стараясь не задерживаться на деталях, Эрика мысленно перематывала ленту событий — ведь что-то же случилось с ней такое, после чего она угодила в «крыло для буйных»! «А может, тебе и не нужно помнить? — нашёптывал здравый смысл. — Ты же только что сама мечтала о забвении!» — «Не о забвении, — возражала ему Принцесса. — Я мечтала, чтобы последних месяцев просто не было. О том, что было, я хочу знать всё!» Но этому желанию её голова явно противилась: воспоминания обрывались праздником Весеннего равноденствия, на котором ничего неожиданного не произошло. От бесплодных усилий застучало в висках. «Ладно, потом продолжу», — отчаявшись, решила девушка и вознамерилась встать с постели.

В эту минуту щёлкнул замок, и в палату вошла молодая женщина в синем платье и белом нагруднике медицинской сестры. Эрика узнала её: это простое доброе лицо было одним из тех, что прорывались сквозь принцессино беспамятство. Своею статью и белокурыми волосам, выбившимися из-под крахмальной косынки, женщина напоминала Валькирию. Увидев, что Принцесса, свесив босые ноги, сидит на кровати, она ахнула:

— Пресветлые Серафимы, ваше высочество, вы очнулись! — просияла непритворной улыбкой и крикнула за дверь: — Сестра Флориана! Сестра Флориана! Скорее сюда!

Через секунду появилась перепуганная вторая женщина — постарше и пониже ростом, та самая, которая заходила в палату с «инъекцией для её высочества», когда Эрика была заперта здесь в прошлый раз. При виде пришедшей в себя больной испуг на лице сестры Флорианы тут же сменился радостью. Она кинулась к девушке и стиснула её плечи:

— Хорошенькая вы моя! Очнулись! — но тут же, опомнившись, отступила. — Простите меня, ваше высочество, что это я делаю! Но мы так ждали, когда вы к нам вернётесь, так ждали, если бы вы только знали!

Принцесса со слабой улыбкой переводила взгляд с одной сестры на другую, раздумывая, стоит ли спросить у них, что с ней случилось.

— Меня зовут Флориана, вы, должно быть, расслышали, — тем временем представилась старшая. — А это сестра Брунгильда. Будьте добры, — обратилась она к напарнице, — сходите к доктору Коркецу и скажите, что её высочеству стало лучше.

Младшая торопливо ушла, а вернувшись, сообщила, что доктор Коркец на операции, но придёт, как только освободится.

После чего Эрике помогли подняться и умыться, бережно расчесали и переплели ей волосы, свалявшиеся под платком, и накормили её пресной, но съедобной больничной пищей. Сёстры так искренне радовались тому, что их подопечная возвратилась в реальный мир, и окружили её такой горячей заботой, что у Принцессы защемило в груди. Тысячу лет никто не был с нею ласков; слюнявые нежности герцога, разумеется, не в счёт. Она так и не решила, имеет ли смысл задавать Брунгильде и Флориане серьёзные вопросы, поэтому лишь слушала их щебетание о том, какая она умница и красавица и как быстро теперь пойдёт на поправку, да о том, что весна нынче ранняя и тёплая и лето, вероятно, будет такое же.

Отделываясь короткими благодарными репликами, Принцесса, погружённая в свои мысли, дважды назвала Брунгильду Вальдой — по рассеянности, из-за внешнего сходства между двумя женщинами и некоторого созвучия их имён. Но после повторной ошибки Эрика вдруг заметила встревоженно-жалостливые взгляды, которыми обменялись сёстры. «Они боятся, что я повредилась в уме!» — догадалась Принцесса.

И тут же сообразила, какую отличную службу может ей сослужить это обстоятельство!

Здесь, в «крыле для буйных», так спокойно и тихо! В этой комнате, пусть даже она больше похожа на тюремную камеру, чем на палату, Эрика будет одна. Добрые сёстры станут нянчиться с нею, как с ребёнком, ни к чему её не принуждая — это ли не прекрасно? Она устала. Адски устала быть вещью, которую просто используют по назначению, нимало не заботясь о том, что она чувствует. Раньше её спасала отстранённость, в полной мере впервые испытанная перед свадьбой. «Это не я! — говорила себе Принцесса, когда становилось совсем невмоготу. — Это всё не со мной!» И не всё ли равно тогда, что происходит с её телом, из которого сделали забаву для сластолюбца и придаток к музыкальному инструменту? Но теперь сил на спасительный самообман не было. Как только её мучители узнают, что она выздоравливает, они снова возьмут её в оборот. Что, если теперь попытаться обмануть не себя, а их, чтобы продлить передышку?

«Может, обман раскроют не сразу, и у меня будет хотя бы неделя покоя? Главное, не переиграть, а то ненароком угожу в Башню Безумцев…»

* * *

Эрика под ласковым присмотром обеих сестёр допивала остывший невкусный чай, когда дверь опять отворилась.

— А вот и доктор! — успела воскликнуть Флориана.

Но это был не доктор. В палату друг за другом прошествовали Король, герцог Пертинад и Придворный Маг. Деликатные сёстры, бесшумные, будто тени, исчезли в ту же секунду — Принцесса даже не заметила, как они выскользнули в коридор. Она поставила на столик чашку с остатками чая, выпрямила спину и положила руки на колени. Три пары глаз с жадным вниманием уставились на неё — обладатель каждой пары спешил убедиться, в самом ли деле больной полегчало.

— Я рад, что ты очнулась, девочка, — усаживаясь нога на ногу на единственный стул, проговорил отец.

— Дорогая, я боялся поверить своим ушам, когда мне принесли известие о вашем скором выздоровлении! — простонал запыхавшийся герцог и плюхнулся возле Эрики, обдав её густым запахом пота, перемешанным с запахом каких-то новых духов; кровать прогнулась под его тяжестью.

Потрошитель молча прислонился к стене и скрестил руки на груди.

Эрика, чуть живая от напряжения, посмотрела на одного, на другого, на третьего.

Какое прекрасное общество!

Лжец и предатель.

Насильник.

Садист и шантажист.

Ей понадобилась вся её сила воли, чтобы удержать губы в блаженной полуулыбке. Не переставая улыбаться, Принцесса медленно втянула воздух и нежным голосом произнесла:

— Моё почтение, господа. А где папа?

— Что ты сказала? — нахмурившись, переспросил Король.

— Я спрашиваю, где мой отец? — повторила она. — Я должна его увидеть.

И без того вытаращенные маленькие глазки герцога стали совсем круглыми. Скагер с немым вопросом обернулся к Мангане, тот лишь приподнял бровь вместо ответа.

— Как вы осмелились говорите мне «ты»? — продолжала Принцесса, обращаясь к Королю. — Ведь вы же не член моей семьи! Но ваше лицо кажется мне знакомым. Не вы ли четыре года назад занимались со мной историей Индрии, господин Альбренн?

— Альбренн?! — вмешался тот, кого теперь называли её мужем. — Моя несравненная, что с вами? Не пытаетесь ли вы изъясниться в том смысле, что не узнаёте его величество?!

— Полагаю, её высочество именно в этом смысле и пытается изъясниться, — насмешливо проскрипел Придворный Маг.

Эрика встрепенулась:

— Его величество? Где? — и тут же сникла: — Если ты вон о том господине, то это дурацкая шутка. Он ничуть не похож на моего отца. Хотя и на учителя Альбренна… не слишком… — она пожала плечами и полностью переключилась на герцога: — С тобой сегодня тоже, кстати, что-то не то. С каких это пор ты со мной на «вы»?

Пертинад, переходивший с Принцессой на «ты» лишь перед тем, как утолить свою похоть, ошеломлённо забормотал:

— С каких это пор? Я?.. Но, ваше высочество, мудрые правила этикета, принятые в высокородных семьях, предписывают нам с вами…

— Да ещё и титул! — перебила его она. — Прекрати, Марк, это уже не смешно. Хотя мне приятно, что ты пытаешься меня развеселить. Я устала от наших ссор, ты был таким гадким в последние время. Надеюсь, теперь с глупой враждой между нами покончено?

Любящий муж отодвинулся от неё, насколько позволяли его комплекция и спинка кровати. На его жирной физиономии ясно читалось, что сумасшедших он боится до полусмерти. Превозмогая омерзение, Эрика потянулась к нему и потрепала его по щеке:

— Братишка, и когда только ты успел так растолстеть? Наверное, ты слишком много ешь! Поправишься ещё немного, и с тобой не захотят связываться даже горничные.

— Ваше высочество, вам не надоело? — каркнул Мангана. — Может, хватит ломать комедию?

Король прищурился:

— Считаешь, она ломает комедию?

— Неужели есть какие-то сомнения?

Принцесса перестала улыбаться, перевела глаза на Потрошителя, надеясь, что недоумение в них выглядит правдоподобно, и спросила:

— А вы кто такой?

— Не знаете? — хмыкнул он.

— Нет.

— Присмотритесь повнимательней, ваше высочество. Может, я «четыре года назад» занимался с вами математикой? Или, допустим, верховой ездой?

— Никогда раньше вас не видела, — отрезала Эрика. — Такие уши, как у вас, господин-не-знаю-вашего-имени, забыть невозможно!

Неплотно закрытая дверь распахнулась снова, впуская сияющего доктора Коркеца. Он слегка растерялся, увидев большую компанию, но моментально взял себя в руки, отвесил глубокий поклон Королю и извинился за вторжение:

— Я хотел как можно скорее проведать её высочество. Мне сообщили, что она очнулась, и я счастлив убедиться, что сёстры не ошиблись.

— Очнулась. Но ведёт себя очень странно, — констатировал Скагер.

Принцесса возмутилась, приподнимаясь:

— Это я веду себя странно?! Доктор Маршграф, что происходит? Мой брат, — она кинула взгляд на герцога, — привёл каких-то людей, но не говорит, кто они. Что это за место с решётками и как я сюда попала? И в конце-то концов, где папа?

Маршграфом звали врача, который лечил её в детстве и умер десять лет назад — нынешний врач как раз тогда прибыл его заменить. Бедный доктор Коркец застыл, его лицо вытянулось.

— Ваше высочество, вы тяжело заболели, и мне пришлось положить вас в больницу, — осторожно выговорил он. — Ваш батюшка в отъезде. Он навестит вас сразу же, как приедет, не волнуйтесь. Эти люди, наверное, друзья вашего брата… — многозначительно посмотрел на Пертинада и добавил: — Не так ли, принц?

Герцог энергично затряс головой, его подбородки и щеки заколыхались мелкими волнами.

— Позвольте мне сесть рядом с её высочеством, я должен её осмотреть, — попросил его врач, и тот с готовностью освободил место.

Коркец, немолодой мужчина с располагающим умным лицом, серьёзными серыми глазами и светлой бородкой клинышком, был Одарённым. Дар целительства единственный из всех Даров пользовался почтением индрийских монархов и находил достойное применение в Замке. О здоровье наследницы трона доктор заботился рьяно, но дружбы между ним и Эрикой не было. Вражды, впрочем, не было тоже — обычные прохладные отношения придворного врача и титулованной пациентки. «Он поймёт, что я не сумасшедшая, и, конечно, меня выдаст», — внезапно подумала Принцесса, разом теряя веру в то, что её затея увенчается успехом. А вслух спросила:

— Доктор Маршграф, вы собираетесь осматривать меня при них?

Он улыбнулся:

— Ваше высочество, мне нужно только проверить рефлексы… и задать вам несколько вопросов.

Повернул её лицо к свету, поводил перед ним блестящим молоточком, им же постучал по уязвимым местам, затем принялся за свои вопросы, на которые Принцесса отвечала нелепицами. Король, Мангана и герцог Пертинад слушали, не вмешиваясь. Когда вопросы закончились, врач взял девушку за руки и пристально посмотрел ей в глаза. У него были сильные и очень горячие пальцы, жар от них проник через бинты и быстро распространился от кистей до самых плеч. Ссадины под повязками защипало. «Не выдавайте меня, доктор! — мысленно взмолилась Эрика. — Скажите им, что я по-прежнему не в себе, и это просто новая стадия моей болезни! Не выдавайте меня, пожалуйста!»

То ли взгляд её был достаточно красноречив, то ли руки столь же красноречиво дрожали, то ли к целительскому Дару у Коркеца прилагался Дар чтения мыслей, но через пару минут, отодвинувшись от больной, врач со скорбным видом обратился к присутствующим:

— Мне больно это признавать, однако, боюсь, её высочество неповинна в притворстве. Она блуждает во мраке, её рассудок ещё не восстановился.

— Всё в порядке с моим рассудком, доктор Маршграф, — тоном обиженной девочки заявила Эрика, сочтя себя обязанной вмешаться.

Коркец сочувственно вздохнул и продолжил:

— Я был бы рад заверить вас, что восстановление — дело нескольких дней, но не хочу врать: порой на это уходят многие месяцы и даже годы.

— Годы! О, неужели годы?! — возопил Пертинад.

— Увы, бывает и так. Идёмте ко мне в кабинет, я всё вам подробнейшим образом объясню, — доктор поднялся и вместе с герцогом покинул палату.

На лице Короля теперь застыла презрительная гримаса. Мангана же выглядел странно: так, будто за его демонстративной досадой прячется удовлетворение. «Он рад, что я спятила? Но почему? — вскользь удивилась Эрика. И перебила себя ликующим: — Поверили! Они нам поверили!»

Но ликование, увы, длилось недолго.

Отец и Придворный Маг, не попрощавшись, вышли в коридор. В ту же секунду появилась с лекарствами сестра Флориана, которая, очевидно, дожидалась за дверью возможности зайти. Она замешкалась в дверном проёме, и Принцесса успела услышать гневный отцовский голос:

— Допрыгался, чароплёт?! Никто, кроме тебя, в этом не виноват! Никто!

— Не кипятись, Скагер, — брюзгливо отвечал Придворный Маг. — Кто же знал, что она окажется такой хлипкой?

«…Она окажется такой хлипкой…»

«…Она окажется такой хлипкой…»

Палата вдруг накренилась и поехала вбок. Молния, сверкнувшая в голове у Эрики, безжалостно осветила сокрытое. И сразу же стало ясно, что означает решётка на окне.

* * *

День Весеннего равноденствия — праздник окончания зимы, шумно и весело отмечавшийся северной частью Континента с тех давних пор, когда отнюдь не все северяне доживали до тёплых месяцев — в этом году не принёс Эрике ни единой доброй минуты. Её ничто не радовало. Ни Замок, традиционно украшенный ярко-зелёными, белыми и серебряными гирляндами. Ни череда гостей со всего света, с иными из которых в прежние времена Принцесса с удовольствием бы пообщалась. Ни выезд в Белларию на ежегодное праздничное представление на главной площади. Ни бал после этого представления, в прежние времена круживший Принцессе голову предчувствием близкой весны. Нынче в её душе, переполненной отчаянием, не было даже крошечного уголка для праздника. Вдобавок Эрику повсюду сопровождал герцог Пертинад — одного этого хватило бы, чтобы отравить любое веселье. Мало того, что «молодой муж» был отвратителен ей сам по себе, так его ещё и распирало желанием похвастаться перед каждым своей женитьбой, что казалось совсем уж невыносимым!

Покуда память не восстановилась, принцессины воспоминания обрывались где-то в середине бала, но теперь недостающий кусок встал на своё место.

В тот вечер совершенно измученная Эрика насилу смогла дождаться окончания танцев; она не знала, что худшая часть «праздника» ещё впереди.

Господин герцог за ужином напился так, что его раскачивало на ходу. Принцесса надеялась, что он уснёт, как только доберётся до спальни. Но у борова оказались другие планы. Она понимала, что его притязаний сейчас просто не вынесет, и осмелилась отказать ему, сославшись на усталость — но Пертинад не обратил на слова никакого внимания и попытался притянуть её к себе. Она оттолкнула его и в ответ получила удар в плечо — такой сильный, что её отбросило к кровати.

— Ты не смеешь мне отказывать! — заплетающимся языком проговорил герцог и двинулся к ней.

Никто никогда не бил Эрику, она не могла даже вообразить, что такое возможно! Внутри всё перевернулось от страха. Девушка поискала глазами какой-нибудь тяжёлый предмет, чтобы использовать его как оружие, но, как назло, ничего подходящего рядом с кроватью не было. Забаррикадироваться в ванной? Путь туда преграждала необъятная туша Пертинада. «Силы Небесные, что делать?!» — в панике подумала Принцесса, а он ударил её снова, по лицу — да так, что стало нечем дышать. От третьего удара она успела уклониться, но герцог не удержался на ногах и повалился на ложе вместе с Эрикой, тут же забившейся в надежде вырваться. Пробормотав:

— Не суетись, красавица, не суетись… — он вздёрнул на ней платье, запустил под нижнюю юбку потную короткопалую руку и замер, чтобы перевести дух.

И тут, к великому облегчению Принцессы, алкоголь взял своё: через несколько секунд придавившее её грузное тело сотрясалось от храпа.

Сейчас, вспоминая, Принцесса понимала, что была не в себе уже с той ночи, остаток которой проплакала на диване в гостиной. Её трясло, как в лихорадке, в ушах у неё звенело, перед глазами стояла какая-то гнусная рябь. Будущее представлялось Эрике ещё более мрачным, чем раньше. Она не сомневалась: коль скоро господин герцог решил, что у него есть право её бить, он повторит это ещё не раз. Жаловаться на Пертинада отцу — дело заведомо бесполезное. Если же звать на помощь или сбегать из своих покоев, ища защиты у стражи, наутро весь Замок будет судачить, что её высочество бьёт муж — ко всем её унижениям добавится еще и это!

Пресветлые Серафимы, если бы только можно было исчезнуть из этой комнаты прямо сейчас! Куда угодно, пусть даже не улететь вверх, а рухнуть вниз головой с башни — лишь бы прекратился этот кошмар! Но Феликс… Ни в чём не виноватый, посаженный на цепь, как дикий зверь, Феликс, о котором она не забывала ни на минуту, но для которого до сих пор ничегошеньки не смогла сделать!

Как только небо начало светлеть, Эрика переоделась, не дожидаясь горничной, и покинула свои покои. Двое стражников, как обычно, увязались с ней. Она долго бродила вдоль крепостной стены, сквозь рябь перед глазами рассматривая снежный пейзаж, в котором ничто ещё не выдавало близкой весны. Пропустила завтрак, неспособная заставить себя увидеть ненавистный «семейный круг», и только один вопрос стучал в уме: «Что делать, Силы Небесные, что мне делать?» Ответа не было, и от этого хотелось умереть на месте.

Ближе к полудню у неё на пути встал Мангана.

— Довольно прохлаждаться, ваше высочество, идёмте работать. Инструмент вас уже заждался!

В последние дни ей приходилось сидеть за клавикордом не только по вечерам. За два месяца дело так и не сдвинулось с мёртвой точки — Наследство Ирсоль, для получения которого провернули столь сложную комбинацию, похоже, вообще не собиралось показывать своё магическое лицо. Короля этот факт приводил в холодную ярость, а у Придворного Мага вызывал нескончаемый поток идей о том, как можно победить упрямую игрушку. Идеи эти иногда были абсолютно бредовыми; нередко их не понимал никто, кроме автора; многие из них включали в себя не только музыку. Их количество неуклонно росло, но толку от них всё едино не было. Поначалу Принцесса молча злорадствовала, видя, как мучается разочарованием её отец и бьётся в глухую стену Потрошитель, но потом у неё не осталось сил даже на злорадство.

Король всё реже присутствовал на музыкальных сессиях, но в тот раз к моменту, когда Мангана привёл в свои покои Эрику, его величество уже был там — расположился в излюбленном кресле с высокой спинкой, отгородившись от мира скрещенными руками и ногами, словно это могло спасти его от эманаций магии, которых он так боялся. Ни говоря ни слова, его дочь устроилась за инструментом; чёрно-белое мельтешение клавиш спровоцировало новый приступ дурноты. Мангана водрузил на пюпитр разваливающиеся от ветхости рукописные ноты и стал объяснять Королю, где нашёл их и почему решил, что они могут быть ключом к клавикорду. Эрика даже не пыталась вникать в смысл его болтовни и заиграла, как только он умолк. Через минуту Скагер, обычно сидевший тихо как мышь, хлопнул ладонью по подлокотнику и властно произнёс:

— Хватит!

Принцесса покорно остановилась.

— Это же невозможно слушать, — обратился он к Придворному Магу. — Она играет всё более скверно! Механическая кукла справилась бы лучше, чем она.

— Она играет чисто, ваше величество, полагаю, этого достаточно, — раздражённо проскрипел Потрошитель.

— Идиот! Ирсоль любила музыку, ты сам говорил, что об этом писали все, кто её знал. Музыку, а не такое вот бессмысленное «трень-брень»! — Король вдруг повысил голос: — Эрика!

Она вздрогнула и, не оборачиваясь, откликнулась:

— Да, папа?

— Признайся, ты специально это делаешь?

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — склонила голову Принцесса.

Конечно, она понимала. Но то, что заставило её отца негодовать, получалось само собой, безо всяких усилий с её стороны. Впрочем, и безо всякого её желания — ей было попросту всё равно, выходит ли из-под её пальцев музыка или «бессмысленное „трень-брень“».

Король выругался сквозь зубы. Мангана бросил на него обеспокоенный взгляд, мерзко шевельнул ушами, приблизил лицо к Принцессе и вкрадчиво прошелестел:

— Давайте ещё разочек, ваше высочество, а? Как вы умеете! Так, чтобы вам самой понравилось!

— Я устала, — в упор на него глядя, честно призналась Эрика. — И хочу видеть Многоликого.

— Разумеется. Я отведу вас туда сегодня вечером или завтра утром, — зачастил он.

Но в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило её повторить:

— Я хочу видеть Многоликого. Немедленно. Вы должны были отвести меня к нему ещё до праздника, забыли?

— Проклятье, Мангана! — вмешался Король. — Сделай, как она просит. Пусть смотрит на своего оборотня хоть каждый день, если это нам поможет!

Получив неожиданную отцовскую поддержку, Принцесса вскочила с табурета, воскликнула:

— Я пойду к нему сейчас же! — и, не дожидаясь ничьей реакции, выбежала за дверь.

Король торопливо двинулся за ней, а за ним, кашляя: «Стойте, стойте!» — устремился Мангана. В такой последовательности они и проделали уже привычный Эрике путь: впереди почти бегом шла она с двумя стражниками по бокам, её с трудом догонял отец, а сзади, сильно отстав, влачился Придворный Маг. У входа в коридор перед камерой Феликса — у той самой обитой железом створки, которая потом являлась Принцессе в бреду — сегодня почему-то был только один стражник.

— Сюда нельзя, ваше высочество! — вскинулся было он, но увидел Короля, сделавшего разрешающий жест, и отпер замок.

Эрика кинулась к «глазку» на третьей слева двери. Скорее увидеть любимого, убедиться, что с ним всё в порядке, насколько это возможно в его положении — и сразу станет легче дышать, и впереди забрезжит хотя бы слабенький огонёк надежды…

Но, к её ужасу, камера опустела.

Постельные принадлежности были убраны, койка зияла голой панцирной сеткой. На металлической спинке койки аккуратно висел расстёгнутый магический пояс.

— Феликс! — крикнула Принцесса, толкнула дверь — и чуть не упала, потому что та вдруг легко открылась.

Девушка полагала, что в «глазок» это тесное помещение просматривается целиком, но она ошибалась. В стене справа обнаружилась довольно большая ниша, которая раньше, по-видимому, была прикрыта потайной ширмой. И нишу эту от пола до потолка занимала конструкция из перекладин, крюков и ремней, о назначении которой Эрика догадалась мгновенно. Один из ремней был порван, некоторые перекладины изогнулись, свидетельствуя, с какой нечеловеческой силой вырывался тот, кто был здесь привязан. Обширные бурые разводы на светлом полу больше всего походили на плохо замытую кровь.

Принцесса пошатнулась и схватилась за стену. Мангана солгал, когда сказал, что не собирается больше «работать с таким строптивым объектом» — доказательства лжи были сейчас перед ней. Как сквозь толстый слой ваты, до неё донеслись кашель подоспевшего вивисектора и громкий, но неразборчивый отцовский голос. Ответ Потрошителя ей понять удалось:

— Но, Скагер, мне и в голову не приходило, что он окажется таким хлипким!

«Не успела…» — только и подумала Эрика. Она почувствовала, что теряет сознание — кафельный пол вдруг рывком приблизился к ней, а рябь перед глазами сгустилась в сплошную пелену. Тогда-то, судя по всему, и наступило беспамятство.

Теперь она сидела, подобрав ноги, на кровати, изучала затейливые завитки оконной решётки, за которой всё так же струилась вешняя вода, и, как ни странно, чувствовала себя гораздо спокойней. Первый шок от воспоминаний прошёл; среди лекарств, принесённых ей сестрой Флорианой, похоже, было успокоительное; и голова теперь работала с уже подзабытой ясностью.

В тот жуткий день, попав в пустую камеру с пыточным станком и услышав реплику Манганы, Эрика сходу решила, что Многоликий погиб. Но разве это так очевидно? Решётки на окнах… Конечно, скорее всего, они означают, что Многоликого в Замке больше нет. По крайней мере, Принцессе пленника предъявить не могут, то есть не могут и удержать её здесь иначе, чем заперев в клетку. «Но всё-таки нужно узнать у доктора Коркеца, кто приказал поместить меня сюда — может быть, моя болезнь вынудила его самого принять такое решение? — рассудила Принцесса. — Возможно, он ответит и на другой вопрос: каких “пациентов” сейчас содержат в подземной части больницы?»

Конечно, почти наверняка выяснится, что в «крыло для буйных» Эрику отправил отец, а камера, где держали Многоликого, по-прежнему пуста.

Но ведь гибели Феликса это не доказывает!

Да, живым она его с тех пор не видела. Однако не видела и мёртвым! Что, если Мангана, с одному ему известными целями, где-нибудь держит своего подопытного в зверином обличье? Или Феликсу чудом удалось сбежать, а Придворный Маг пытался скрыть этот факт не только от Принцессы, но и от Короля? «Наверное, Потрошитель нашёл бы способ меня обмануть, если бы не моё своеволие… Но, с другой стороны, почему я так уверена, что он не хотел пускать меня в камеру? Что, если им с отцом, наоборот, зачем-то понадобилось показать мне её и… всё остальное? Что, если это были просто декорации?»

Однажды став жертвой масштабного обмана, Принцесса во всём подозревала подвох, но теперь, парадоксальным образом, подозрения стали для неё источником надежды. Кроме того, чем дольше она размышляла о сцене, предварявшей её беспамятство, тем более вероятным ей казалось, что Многоликий сбежал. Перво-наперво нужно каким-то образом проверить эту догадку, решила девушка, а затем придумать, как не возвращаться в рабство. О том, как она будет жить, если станет понятно, что её любимого больше нет, Эрика думать себе запретила.

* * *

Доктор появился в палате после ужина, когда за окном уже сгустилась темнота, а Эрика, ещё не вполне здоровая, задремала, утомлённая переживаниями этого трудного дня. Заслышав знакомый голос, она зашевелилась и попыталась принять сидячее положение, но Коркец остановил её:

— Ваше высочество, лежите, пожалуйста, — и сел рядом с нею, придвинув к кровати стул.

Как это свойственно хорошим врачам, особенно врачам Одарённым, он словно излучал спокойствие и уверенность в себе. Вздохнув, он, как и в прошлый визит, взял принцессины руки, но теперь начал осторожно поглаживать их поверх бинтов большими пальцами. Под бинтами снова защипало, знакомая уже волна жара хлынула к плечам.

— Нужно залечить ваши ссадины, — объяснил доктор. — Раньше было бесполезно: вы тут же устраивали себе новые. Надевать на вас смирительную рубашку нам было жаль, так что вот — ограничились повязками, они хотя бы смягчали удар.

— Нам?.. — переспросила Эрика.

— Мне и сёстрам, — уточнил он. И добавил чуть слышно: — Вашему-то батюшке никого не жалко.

— Это он распорядился, чтобы меня поместили сюда?

Доктор Коркец кивнул:

— Разумеется. Я полагал, что вам будет гораздо удобнее у себя дома или просто в больнице. Но его величество настоял, чтобы вы были заперты здесь. Как он сказал, для вашего же собственного блага.

«Глупо было даже сомневаться!» — упрекнула себя Принцесса, сходу разрешив один из волновавших её вопросов. Для второго, о «пациентах» в подземной части клиники, время пока не наступило.

— И как долго я была больна?

— Три недели, ваше высочество. Мы даже стали бояться, что ваша болезнь… не останется без последствий.

— Вы и сёстры? — кривовато улыбнулась Эрика.

— Ну да, — он улыбнулся в ответ. — С вашей… семьёй я своими опасениями не делился.

— Семьей… — эхом повторила она. — Скажите, почему вы меня им не выдали? Зачем поддержали мою игру?

Врач снова вздохнул:

— Пожалел я вас, что ж тут непонятного? В Замке только и разговоров, что о вашем безобразном браке. Отдать вас замуж за этого межгорца было ужасной несправедливостью со стороны его величества. В голове не укладывается, как он мог так поступить! — он помолчал, размышляя о чём-то своём, и продолжил: — Так что если вам хочется побыть вдали от мужа, я готов и дальше вам помогать. Я позабочусь, чтобы ваш отдых был достаточно долгим. После тех «объяснений», что я дал сегодня господину герцогу, он к вам на пушечный выстрел не подойдёт, пока не получит веских доказательств, что вы выздоровели.

— Спасибо вам, доктор! — от всей души поблагодарила Эрика. — Мне до сих пор не верится, что мы смогли обмануть не только герцога, но и моего отца, и Мангану.

Доктор Коркец пожал плечами:

— Его величество и господин Придворный Маг привыкли мне доверять, я никогда не давал им повода подозревать меня во лжи, — он поскрёб бородку, его улыбка стала виноватой. — Простите, ваше высочество, но это самое большее, что я могу для вас сделать. У меня есть строжайшее указание от Короля не выпускать вас из этой палаты, и как бы я ни оценивал его действия по отношению к вам, я не могу…

— Конечно, нет, я ничего такого и не жду! — перебила она.

— …Я не могу нарушать его приказы. Вы себе не представляете, какая удача для Одарённого — попасть на королевскую службу! Пользоваться своим Даром, а не скрывать его. Прожить полжизни под защитой крепостных стен. От этой удачи невозможно отказаться. Я подумал, что должен быть с вами честным. Простите, ваше высочество, — повторил он, — но я не могу рисковать.

— Ах, доктор, — покачала головой Принцесса, — вы напрасно извиняетесь. Я и не надеялась, что вы меня освободите. Того, что вы уже сделали, более чем достаточно, уверяю вас.

Он покачал головой и мягко заметил:

— Вы чудесная девушка и совершенно не заслуживаете той печальной судьбы, которую вам назначили.

— Не я первая, не я последняя. Вступать в брак в интересах Короны — обычная участь наследников, вы же знаете, — безразлично откликнулась Эрика, гадая, известно ли врачу про Феликса и про то, почему сорвалась её помолвка с принцем Акселем.

Доктор Коркец, тем временем, выпустил её руки, бережно положив их на одеяло. Жар сменился лёгким покалыванием, а щипать перестало уже давно.

— Всё в порядке. Я скажу сёстрам, чтобы сняли бинты. Брунгильда и Флориана добрые женщины и очень вас любят… но всё-таки лучше, если они будут считать вас слегка сумасшедшей, вы меня понимаете?

— Конечно, понимаю.

— Вот и славно. Отдыхайте, сколько хотите. Завтра вам принесут книги. Не нужно ли чего-нибудь ещё?

— Я подумаю, — Принцесса подарила ему вторую улыбку и поудобней устроилась под одеялом.

Пожалуй, Эрика была рада, что он заканчивает свой визит. Она совсем не рассчитывала найти союзника в лице придворного врача, и то, что этот врач проявил столько сострадания к её незавидному положению и помог осуществить авантюру, казалось ей маленьким чудом, которое страшно было разрушить неосторожным словом.

Но оставался ещё один вопрос, который следовало выяснить, и тут откладывать было абсолютно незачем.

— Скажите, доктор… я не… беременна? — озвучила девушка страх, терзавший её с первой брачной ночи.

— Определённо, нет, ваше высочество, — мягко ответил Коркец.

— Хвала Серафимам… — прошептала она.

Он пожелал ей спокойной ночи и встал, чтобы уйти, но у порога обернулся и проговорил, озадачив свою пациентку неожиданно мрачным выражением лица и металлом в голосе:

— Его величество дурно обошёлся с вами, принцесса. Никакие интересы Короны, мне кажется, его не оправдывают.

Пару минут спустя пришла сестра Брунгильда и, ласково рокоча, избавила кисти Эрики от повязок. От повреждений на коже не осталось ни следа. Принцесса так и не узнала, как эти повреждения выглядели, хотя в том, что они были, не сомневалась ни капли, учитывая, с какою страстью она колотила в двери в своих видениях. Открывшийся её взгляду рубин герцога Пертинада на безымянном пальце правой руки столь явно и гадко напоминал о своём дарителе, что Принцесса едва не стянула кольцо сразу же, как увидела — но подавила искушение, опасаясь, что этот жест будет выглядеть слишком разумным. Она лишь заметила со вздохом:

— Как странно, Вальда! Рубин. Я почему-то думала, что мой дорогой жених подарил мне перстень с сапфиром.

— Запамятовали, ваше высочество, — сочувственно улыбнулась Брунгильда. — Мудрено ли — вы чуть на Небеса не отправились, так сильно болели!

Следуя совету доктора, девушка не только называла её Вальдой, но и спрашивала, куда подевались отец и принц Аксель, за которого ей предстоит выйти замуж, и грустила о том, что из-за болезни пропустила день Весеннего равноденствия — такой красивый и весёлый праздник. Кажется, она делала всё как надо — сестра сочувственно улыбалась ей, поддакивала и успокаивала. Прежде чем уйти, Брунгильда по-матерински заботливо поправила одеяло и взбила подушки, растрогав свою подопечную почти до слёз.

Едва сестра задёрнула занавеску, погасила свет и удалилась, не забыв запереть палату, Принцесса начала дремать. Поэтому, когда в замке опять повернулся ключ и дверная створка медленно поползла в сторону, девушка решила, что видит сон — до утра она здесь никого не ждала. И уж тем более не ждала того человека, который, загораживая свечу, тихонько проскользнул внутрь.

— Привет, милая. Как поживаешь? У меня к тебе дело! — прошептала Ингрид и локтем прикрыла дверь.