Второе дыхание. Книга III. Серафимов подарок

в которой Принцесса принимает ванну, музицирует и сомневается в здравости своего рассудка, а Многоликий верит в вещие сны, встречается со старыми знакомыми и надеется обойтись без глупостей

Эрика проснулась, вздрогнув, будто её толкнули. Неяркий золотистый свет зимнего утра отчего-то показался ей странным — словно вчера, когда она ложилась в постель, снаружи была не зима, а лето. Она отвела взгляд от заледеневшего окна, невесть почему её смутившего, перевернулась на спину и уставилась в потолок. Но и тот, безукоризненно-белый, слегка скруглённый по углам и обрамлённый тонкой полоской лепнины, тоже выглядел совсем не так, как должен — ему следовало быть низким, скошенным и покрытым по всей площади потёками и трещинами. «Чушь какая!» — подумала Эрика, снова закрывая глаза. И тут же сообразила, что всё это ей приснилось: убогая комнатушка под самой крышей, за окном — бедная улица, залитая водой после ночного дождя, два чего-то ожидающих всадника в сине-серых мундирах… и ощущение обречённости, такое всепоглощающее, какого наяву у неё сроду не бывало.

Принцесса вздохнула со смесью облегчения и удивления. И откуда они только берутся, такие неприятные и непонятные сны? Ничего дурного накануне с ней не происходило, спать она ложилась утомлённой, но всем довольной и предвкушающей праздник. А теперь почему-то чувствует себя так, словно пережила утрату — только никак не может вспомнить, что именно потеряла.

Вдруг, ни с того ни с сего, захотелось взлететь. Немедленно, не вставая с постели! Такого с ней тоже раньше не было. Эрика снова вздохнула, посмотрела, закрыта ли дверь спальни, и подчинилась желанию — представила себя летящей, слегка оттолкнулась ладонями, и тело вместе с одеялом послушно пошло вверх. Приподнявшись на пару дюймов, она чуть-чуть повисела и покачалась в воздухе. Охватившее её волнение никакому разумному объяснению не поддавалось — сердце заколотилось, как бешеное, лицо вспыхнуло, в носу защипало. «Да что со мной такое, в конце-то концов?!» — рассердилась летунья, плюхаясь обратно на матрас. В голове у неё теснились мутные, расплывчатые образы, которые при всякой попытке к ним присмотреться распадались на сотни крошечных пепельно-серых лепестков.

Эрика снова открыла глаза и села. Вскинула руки, чтобы потянуться, и замерла от очередной странности. Шее было жарко, затылок оттягивало назад. Девушка недоумённо ощупала волосы и ничего необычного не заметила — немного перепутанные со сна, за ночь они не стали ни длиннее, ни гуще, их и так было в избытке. Но ей чудилось, что совсем недавно они едва достигали плеч. Она обвела взглядом спальню — здесь ничего не изменилось, не считая более чем уместного в такой день появления под окном огромного букета. Забытая на подлокотнике кресла книга, сиреневый батистовый халат на спинке кровати, неизменный утренний кофе и свёрнутая трубочкой газета на прикроватном столике… Газета её отчего-то встревожила. Всё было и так, и не так, как обычно — словно Принцесса вернулась в свой дом после долгого отсутствия и теперь узнавала его заново.

Она опустила руки, увидела браслет на левом запястье и опять замерла. Можно ли представить себе вещь, более привычную, чем украшение, которое много лет подряд носят, не снимая? Но сегодня и ажурный платиновый ободок выглядел так, словно Эрика давным-давно его не видела. Мало того, теперь он её пугал! Указательным пальцем она потрогала блестящие завитки и как будто уловила исходящий от них слабый ток магии. Браслет — волшебный? Он что, стал волшебным за ночь? Быть такого не может, померещилось, решила Принцесса.

Встала и, зарываясь босыми ступнями в толстый ворс ковра, подошла к букету. Охапка роз, роскошных, пахучих и нелюбимых, предстала перед нею во всей красе, как символ отцовского равнодушия.

Моей дорогой девочке в день Совершеннолетия.

В уме именинницы начертанные на карточке слова возникли раньше, чем она успела их прочитать. Этому она, впрочем, нисколько не удивилась: «Разумеется, а что ещё папа мог тут написать?» Выглянула в окно, посмотрела, как внизу расчищают наметённые за ночь сугробы, задумчиво поскребла ногтем ледяную корочку на стекле и, силясь совладать с беспокойством, вернулась в постель. Подумала, что может сама попросить горничную принести фрезии из оранжереи, тем более, что они нужны будут, чтобы украсить причёску и платье — любимые цветы теперь тоже вызвали тоскливые ассоциации, словно там, во сне, с ними было связано что-то скверное и даже унизительное.

Помедлив, позвала:

— Вальда!

Валькирия появилась тут же. Пышущее здоровьем конопатое лицо выражало обычную спокойную почтительность и желание поскорее заняться делом. Но там, во сне, в глазах горничной было насмешливое пренебрежение — Принцесса как будто снова увидела этот взгляд и зябко повела плечами.

— Доброе утро, ваше высочество, — прислуга, неизменно чуткая к хозяйскому настроению, озабоченно сдвинула светлые брови: — Что-то не так?

— Всё в порядке. Приснился дурной сон.

— Поспите дальше, может, приснится хороший. Я до полудня к вам никого не пущу.

— Будь добра, не пускай. Я хочу побыть одна. Завтрака не нужно.

— Чего ещё изволите?

— Позаботься о цветах для бала, — велела Эрика и надолго умолкла.

Вальда подождала продолжения и, не дождавшись, уточнила:

— Фрезии, как обычно?

— Да-да, — протянула Принцесса. — Принеси разные, всех цветов, какие есть в оранжерее.

Смутное неудобство, вызванное мыслями о цветах, вроде бы рассеялось.

— Будет сделано, — флегматично ответила горничная и склонилась к остывающей печи, чтобы поворошить в ней угли. — Это всё?

— Знаешь, что… приготовь-ка мне ванну.

Горячая вода с душистой пеной — безотказное средство от беспокойства!

Валькирия кивнула и с достоинством удалилась выполнять поручение.

Эрика без особенного желания выпила кофе, пока он совсем не остыл, а прикоснуться к газете так и не решилась. Предложенную горничной помощь в купании не приняла — стремилась поскорее остаться одна.

В ванной, уже не обращая внимания на то, что всё вокруг выглядит знакомым и незнакомым одновременно, Принцесса скинула ночную сорочку — ворох кружев и сиреневого батиста, непривычных, как с чужого плеча — и с опаской взглянула на себя в зеркало. Она так странно себя чувствовала, что, наверное, не слишком бы удивилась, обнаружив, что стала ниже ростом, или растолстела, или покрылась веснушками с головы до пят. Но с её лицом и телом никаких перемен не произошло. Только, помимо браслета, теперь на ней появилось ещё одно украшение — небольшой кулон на тонком тёмно-коричневом шнурке, представляющий собой вырезанный из перламутра силуэт Серафима.

Девушка остолбенела.

«Что это за вещь? Откуда? Когда я успела её надеть?!»

Ничего подобного в её шкатулках не было, да и быть не могло. Кому бы пришло в голову дарить наследнице трона грошовую бижутерию, пусть даже мастерски сделанную?

Сама же Принцесса никогда не совершала покупок.

И провалов в памяти она за собой прежде не замечала.

Не было у неё такого кулона, определённо, не было!

А между тем, вот он. Покоится на груди, чуть ниже ямки между ключицами, словно тут ему самое место.

Эрика накрыла фигурку ладонью, прислушалась к ощущениям. Самая обычная безделушка, ни малейших признаков волшебства. Если, конечно, можно назвать обычным предмет, неизвестно когда и неизвестно откуда взявшийся. «Может, папа его на меня надел, пока я спала? Хотел сделать мне сюрприз… Очень странный поступок для папы. И странный выбор. Но у Вальды я всё-таки спрошу». Принцесса машинально сжала фигурку двумя пальцами — и тут с ней опять случилось нечто такое, чего до сих пор не случалось.

Она вдруг услышала голоса, свой собственный — звонкий, преувеличенно жизнерадостный — и хриплый, сдавленный мужской:

— Смотри, какие штучки, любимый! Правда, красивые? Я купила две, тебе и мне.

— Красивые, Эрика, правда, очень красивые.

Между нею и зеркалом возникло мужское лицо, бледное, худое и давно не бритое, с колючими карими глазами и страдальческой улыбкой на тонких бескровных губах.

— Выбирай, какая тебе больше нравится, из бирюзы или из перламутра?

— Мне… без разницы. А тебе идёт перламутр.

— Ладно. Тогда эта — твоя.

Кожаный шнурок с кулоном, точно таким же, как у неё, только бирюзовым.

Она тянется к мужчине и застёгивает у него на шее замочек, стараясь не задеть жуткий багровый шрам, сползающий от подбородка в распахнутый ворот белой рубахи.

Мужчина ловит её руку и целует в середину ладони.

Миг — и видение пропало.

— Силы Небесные, что это было?! — ахнула Принцесса, отступая от зеркала и глядя в свои округлившиеся и потемневшие от изумления глаза.

Галлюцинация?

Картинка из сегодняшнего сна?

Сон — всё-таки лучше, чем галлюцинация, рассудила она, тщетно пытаясь унять дрожь. Подумаешь, мужчина со шрамом. Сны бывают всякие — страшные, диковинные, неправдоподобные, какие угодно. Этот, похоже, был длинным, ярким и липким, раз до сих пор её не отпускает. Остаётся только непонятным происхождение кулона — но всё прояснится, когда вернётся Вальда. «Жалко, я раньше его не заметила. Иначе бы сразу у неё спросила…»

Эрика забралась в ванну и перестала дрожать, но странное состояние не проходило — наоборот, усиливалось с каждой минутой. Она немного полежала, пропуская между пальцами пышную густую пену, потом с головой погрузилась в воду… а когда вынырнула, поняла, что это был опрометчивый поступок — видимо, она, действительно, забыла, как обращаться со своей шевелюрой. Плотные мыльные пряди, облепившие спину, грудь и плечи, теперь придётся долго прополаскивать. Раньше она обходилась без таких сложностей…

«У меня что, когда-то была короткая стрижка?!»

Она позвонила горничной, раз, и ещё один, но та не явилась — очевидно, была в оранжерее. Придётся справляться самой. В крайней растерянности Принцесса кое-как закончила купание, обернула полотенцем многострадальные волосы, закуталась в халат, переместилась обратно в спальню и уселась в кресло. «Вестник Короны» всё так же лежал на столике, тревожа её столь сильно, что хотелось, не разворачивая, бросить бумажный свиток в печку. Довольно странностей, сказала себе Эрика, подавила соблазн — и взяла газету.

Не читая, перевернула первую страницу, украшенную её собственным портретом и сообщением о предстоящем бале. А на второй — вскрикнула. Вот же оно — лицо! То самое, из её давешнего видения, правда, ни капельки не измученное. Лицо, знакомое до мельчайших деталей, каждым своим изгибом и каждой морщинкой знакомое — умей она рисовать, изобразила бы его куда точнее, чем полицейский художник. «Оборотень по кличке Многоликий, государственный преступник, виновный в пятидесяти двух тяжких преступлениях против Королевского дома и народа Ингрии…»

Принцессино сердце опять понеслось аллюром.

Оборотень.

По кличке Многоликий.

Слышала она о нём немало, но прежде не видела ни его самого, ни его портретов.

А теперь он не только ей мерещился. Теперь она откуда-то знала его настоящее имя!

* * *

Пробуждение Феликса было не слишком приятным. Во-первых, он замёрз: тяжёлое ватное одеяло упало на пол, а без него в доме у Пинкуса впору было околеть. А во-вторых, на границе между сном и явью он почему-то свято уверился, что его вот-вот схватит имперская полиция — и это было не только очень страшно, но и обидно. «Я же уехал из Империи! — думал Многоликий сквозь сон. — Я сделал, как мне велели! Какого ляда они явились за мной сюда?!» Он знал, что должен бежать, но тело его не слушалось — руки и ноги были будто чужие, и даже глаза не желали открываться.

Затем оцепенение ушло, оборотень рывком сел — разболтанная кровать под ним пошатнулась и отчаянно заскрипела — и потянулся к окну, до которого в тесной каморке было рукой подать. Счистив со стекла толстый слой инея, он убедился, что никакой полиции поблизости нет — ни индрийской, ни, тем более, имперской. Заваленная снегом улица была совершенно пуста, однако страх уходить не спешил. С минуту Феликс напряжённо прислушивался. Единственным звуком было позвякивание посуды в соседней комнате — должно быть, Пинкус накрывал стол к завтраку. Снаружи царила тишина, лишь раз нарушенная заливистым конским ржанием и шелестом саней, которые проехали мимо «Лавки диковин».

«Сон, это всего лишь сон», — сказал себе Многоликий, слегка успокоившись, и встал.

Никогда в жизни у него не было такого странного состояния, как нынче утром! Страх и тоска, завладевшие им во сне, померкли перед нестерпимым желанием дышать и двигаться. Того и другого хотелось так сильно, словно он год провёл в смирительной рубашке. Феликс со стоном наслаждения потянулся, расправил плечи и сделал глубокий вдох. Шумно выдохнул и снова втянул в себя воздух. Вдох — выдох — вдох — выдох — вдох… Надышавшись до головокружения, он замер и теперь прислушивался уже не к внешнему миру, а к самому себе — пытался понять, что за чертовщина с ним происходит. Глазам вдруг стало горячо и мокро, но он сперва даже не понял, что плачет — в последний раз плакал, ещё когда была жива матушка. Многоликий в недоумении вытер пальцами слёзы. Внутри у него всё трепетало от острого, почти болезненного удовольствия.

Когда голова перестала кружиться, он снова поднялся и сделал несколько физических упражнений, безотчётно дивясь необыкновенной лёгкости, с которой они ему удались. Но переполнявшая его жажда деятельности от этого даже не притупилась, хотелось чего-нибудь ещё: сделать стойку на руках, пройти колесом по комнате — жаль, при её размерах и степени захламлённости второе было исключено.

Превращение ему хотелось совершить, вот что! Сию же секунду, не откладывая.

Многоликий покосился на дверь, за которой дожидался его пробуждения хозяин — о том, что собой представляет гость, Пинкус знал, но пугать старика попусту всё же не стоило. А затем обернулся росомахой. Поди пойми, почему именно росомахой - это было первое, что пришло ему в голову. В росомашьем обличье не задержался, пошёл по нисходящей: барсук, лисица, горностай… Остановился на горностае, захваченный незнакомым маетным ощущением. Словно хорошеньким ослепительно-белым зверьком он уже когда-то был — и пережил в этом качестве что-то чрезвычайно важное, но что именно, вспомнить не удавалось. Ладно, будет не горностай, а белка. Но ею оборачиваться Феликс не стал вовсе. Беличий образ почему-то оказался связанным в его сознании с кошмарной, оглушающей болью. «Бред какой-то, злыдни болотные», — подумал Многоликий, возвращая себе человеческий облик. Голова опять немного кружилась, пять превращений подряд — это всё-таки чересчур. Но усталости он не чувствовал. Чувствовал сильнейшее удовлетворение, словно сделал, наконец, то, что ему долго-долго не удавалось.

Прежде чем умыться, оборотень заглянул в небольшое квадратное зеркало, которое Пинкус приспособил для него над тазом с водой. В зеркале отразилась цветущая двадцативосьмилетняя физиономия, ещё не слишком заросшая — брился Феликс вчера вечером, прежде чем отправиться к Иде. Лицо как лицо, и вчера, и позавчера, и месяц назад оно было точно такое же. Почему же тогда чудится, что в нём что-то изменилось? Испытывая всё большее недоумение, мужчина стянул с себя рубаху — и вот под ней-то увидел предмет, которого у него раньше совершенно точно не было! Небольшой ярко-голубой кулон на коротком и тонком кожаном шнурке. Изумлённо присвистнув, Феликс приблизил глаза к отражению и всмотрелся: на редкость изящный силуэт Серафима, вырезанный из бирюзовой пластинки.

«Это ещё что такое? Откуда?.. Ида подарила?..»

Но он абсолютно не помнил подарка. Помнил каток и кинематограф. Помнил обильный ужин в отличной харчевне, особенно вкусный с мороза. Помнил Идину маленькую квартирку на последнем этаже доходного дома. И саму Иду, беспечную и ласковую, как обычно. Ночевать Феликс у подружки не остался, отправился обратно в лавку старьёвщика, и никаких подарков при нём, определённо, не было. Он слышал, что провалы в памяти бывают у пьяных, но с ним такого ещё ни разу не случалось. Многоликий вообще не слишком любил спиртное, пил мало и редко, а вчера — так и вовсе не пил, не считая стакана пунша на катке.

«Пинкус! Ну конечно, Пинкус! Старик чудаковат, и со мною носится как с писаной торбой — вот и решил сделать мне сюрприз, пока я спал…»

Феликс вздохнул и расслабился: хорошо, когда у странных событий находятся простые объяснения. Но долго радоваться ему не пришлось. Пробуя на ощупь крылатую фигурку, он сжал её двумя пальцами — и тут же оказался во власти видения.

— Смотри, какие штучки, любимый! Правда, красивые? Я купила две, тебе и мне.

Неестественно-бодрый девичий голос. Усталое тонкое лицо с крупноватым, чуть приподнятым носом, копна неровно подстриженных тёмных волос, печальные синие глаза. Бесконечные усталость и печаль в облике противоречат интонациям, и диссонанс этот причиняет Феликсу почти физическую боль. Хотя нет. Боль, на самом деле, физическая! Болит каждая клеточка, и каждой клеточке не хватает воздуха.

— Красивые, Эрика, правда, очень красивые.

Не улыбнуться ей невозможно, но даже шевелить губами, и то больно.

— Выбирай, какая тебе больше нравится, из бирюзы или из перламутра?

— Мне… без разницы. А тебе идёт перламутр.

— Ладно. Тогда эта — твоя.

Девушка склоняется к нему и надевает на него кулон. От её волос пахнет цветами…

Многоликий испуганно выпустил фигурку, и видение исчезло.

«Что это было?!»

Почему-то подумалось, что и девушка, и боль, и нелепые слёзы, и вязкий иррациональный страх, который сопутствовал пробуждению — части одной картины. Наверное, так и есть: приснился тяжёлый сон, общая канва стёрлась из памяти, но самые яркие моменты — остались. Кулон… а что кулон? Может, как раз им-то, кулоном, сон и навеян. В безделушке, правда, не ощущается никакого волшебства — но это ничего не значит. Может, когда-то давно на ней висело сновиденческое заклинание?

К тому времени, когда Феликс вышел из своей каморки, он почти совсем убедил себя в том, что нынче утром ничего необычного с ним не случилось. В гостиной было немного теплее, чем в его комнате; на столе на белой крахмальной салфетке были расставлены тарелки и чашки; в кресле у камина, разумеется, сидел Пинкус. Он просиял улыбкой навстречу гостю:

— Друг мой, доброе утро! Как вы спали?

— Доброе утро, Пинкус. Так себе я спал, — честно ответил Многоликий. — Видел во сне что-то странное, но уже не могу вспомнить, что именно.

— Бывает такое, — сочувственно покивал старик. — Сны — материя таинственная и сложная. Иногда мне кажется, они приходят к нам из других миров. Жаль, что большинство из них мы не помним. Но если ваш сон был неприятным, то, конечно, хорошо, что вы его забыли. Садитесь кушать, надеюсь, завтрак вам поднимет настроение.

Феликс опустился на стул, вынул кулон из-за воротника и проговорил, пряча за приветливостью волнение:

— Какая славная вещь. Признайтесь, Пинкус, мне её вы подарили?

Хозяин прищурился, завозился, пытаясь выбраться из кресла и посмотреть на кулон поближе, и уронил трость.

— Подарил? Друг мой, я, действительно, собирался сделать вам подарок, но в моей лавке ценного осталось мало, и я…

Многоликий похолодел:

— Не вы?!

— Нет-нет, не я. А почему вы решили, что это я? Где вы её взяли? — встать без помощи трости Пинкусу так и не удалось.

— Сидите, прошу вас, — оборотень поднялся сам, шагнул к старьёвщику, подобрав трость, и склонился над ним, давая ему возможность разглядеть фигурку. — Я увидел её на себе сегодня утром и решил, что она от вас.

Старик растерянно заморгал белёсыми добрыми глазками:

— Сожалею, мой дорогой, но это точно не я. Может быть, кто-то из ваших друзей? У вас ведь есть…

— Нет. Никто мне вчера ничего не дарил, вечером у меня этого не было, — мрачно сказал Феликс и выпрямился.

— Чудеса, — пробормотал Пинкус. — И ночью здесь, кроме нас с вами, никого не было. Сюда, конечно, можно пробраться без спроса, но я бы услышал! У меня, знаете ли, бессонница… Покажите-ка мне ваш кулон ещё раз, — попросил он. Феликс наклонился снова. — Прекрасная вещь. Когда-то мне приносили похожие, но я давным-давно их продал. Я думаю, это имперская работа.

Многоликий буркнул:

— Возможно, — вернулся на своё место, снял загадочное украшение и положил его на блюдце; он лихорадочно пытался придумать новое объяснение появлению кулона, но ни единой версии у него не было.

Завтрак прошёл в молчании. Допив кофе и сказав «спасибо», Феликс уже собрался встать из-за стола, но заметил лежащий рядом с тарелкой «Вестник Короны», вспомнил, что должен немного почитать вслух своему гостеприимному хозяину, и развернул газету.

— Ну-с, что пишут? — обрадовался старик.

— Ничего особенного. В замке Эск сегодня бал… будут праздновать совершеннолетие принцессы Эрики.

На слове «Эрика» Многоликий споткнулся — и вцепился взглядом в портрет виновницы торжества. Она! Злыдни болотные, это же она! Девушка, которая только что ему мерещилась. «Видел я её когда-нибудь раньше или нет? Проклятье, не помню… Наверное, да, всё-таки наследная принцесса… Красивая, но холодная, как айсберг, мне такие никогда не нравились, с какой стати она вообще мне приснилась?.. Холодная… холодная… Как бы не так! Она же умеет улыбаться совсем иначе! Но откуда я знаю, как?!»

— Да-да, большой будет праздник, ужас сколько народу на него приедет, — словно издалека донёсся дребезжащий голос Пинкуса. — Над Замком фейерверк устроят, наверное. А что ещё пишут?

Потрясённый Феликс не сводил глаз с газеты. То, что он знает — или придумал сам! — какая бывает улыбка у принцессы Эрики, это полбеды. Хуже другое: ему известно, что именно он увидит в газете дальше — свой собственный портрет, снабжённый обещанием Короля заплатить десять тысяч крон тому, кто поспособствует его, Многоликого, поимке. Каменея лицом, перевернул страницу, скользнул глазами по угаданному заранее объявлению и принялся читать о предстоящем визите в Ингрию младшего сына Джердона Третьего. Ближайшее будущее внезапно открылось ему как на ладони.

Нужно бежать отсюда, в Ингрии его ничто не держит — зачем тогда подвергать себя напрасному риску? Сейчас он сообщит Пинкусу, что его пребывание в этом доме подошло к концу. Пинкус расстроится и скажет, что хочет на прощание показать гостю какую-то старую вещь. У Феликса язык не повернётся сходу отвергнуть предложение, но он решит исчезнуть сразу же, едва хозяин выйдет из комнаты. Однако все планы пойдут прахом, как только тот обернётся в дверях, лукаво улыбнётся и молвит:

— Уверен, она вас заинтересует. Вы ведь слышали, конечно, про Наследство Ирсоль?

«Наследство Ирсоль», — повторил про себя Многоликий. И вздрогнул от ударившей в грудь волны боли и страха.

* * *

Непонятные и пугающие ощущения преследовали Эрику до самого бала. Первую половину дня она провела в тревоге, источник которой определить так и не смогла — списала всё на забытое сновидение. Отложив поразившую её газету, Принцесса пошла к роялю, в надежде, что музыка станет более действенным средством от дискомфорта, чем горячая ванна. Всякую вещь, попадавшую на глаза, приходилось узнавать заново. Даже мамино фото в платиновой рамке, на которое Эрика всегда смотрела по нескольку раз на дню, нынче утром произвело на неё такое впечатление, словно надолго потерялось, а сейчас случайно нашлось.

— Что со мной происходит, мама? — прошептала девушка, с тоскою вглядываясь в чудесный отблеск лета на лице Королевы. — Почему мне кажется, что со вчерашнего вечера я прожила целую жизнь?..

Она потянулась к портрету, чтобы привычным движением приласкать рамку, но вдруг в безотчётной брезгливости отдёрнула руку: с рамкой сегодня тоже было что-то не то! Тяжко вздохнула, кончиками пальцев погладила мамину щёку на фотографии — сама карточка, к счастью, осталась прежней — и подняла крышку рояля.

Она играет всё более скверно! Механическая кукла справилась бы лучше, чем она.

Эрика даже вздрогнула — так отчётливо услышала отцовский голос! «Механическая кукла… — с внезапной обидой повторила она про себя. — Что ещё за механическая кукла?!» И взяла несколько случайных аккордов. Её вдруг бросило в жар, точно так же, как два часа назад, когда она парила в воздухе; из глаз брызнули слёзы, причину которых она не понимала. В этом было что-то невероятное — в том, что она сидит совсем одна за маминым роялем в залитой утренним зимним солнцем комнате, где всё устроено так, как она сама придумала, наигрывает то, что ей нравится, и может прекратить игру именно тогда, когда захочет, ни секундой позже. Словно прежде она была невольницей, прикованной к инструменту и отбывающей за ним повинность. «Механической куклой», единственное назначение которой — правильно нажимать на клавиши. Внезапное чувство освобождения, охватившее Эрику, было столь сильным, что она заиграла с утроенным пылом — и очнулась лишь с возвращением Вальды. К моменту, когда та с корзиной разноцветных фрезий появилась в кабинете, внутри у Принцессы всё звенело и трепетало от музыки.

Но первые же слова горничной — как ушат холодной воды на голову! — заглушили перезвон и трепет.

— Внизу с самого утра топчется герцог Пертинад. Жаждет вручить подарок вашему высочеству.

— Не надо! — вскрикнула Эрика, роняя руки на клавиши; рояль заполошно всхлипнул. — Ни в коем случае не разрешай ему ко мне подниматься!

— Да я бы и не разрешила, — удивлённо отозвалась Валькирия. — А то я не знаю, что вы его на дух не переносите? Его сиятельство велел вам передать…

— …Что никогда в жизни не слышал столь прекрасной игры. Верно?

— Верно, — становясь ещё более удивлённой, подтвердила прислуга. — Сказать ему, чтобы подождал до вечера?

— Конечно, Вальда. Хотя лучше бы он убрался восвояси ещё до бала, — Эрику мутило от отвращения, внутренности завязались узлом; ей даже дышать одним воздухом с межгорским боровом было тошно, ходить с ним по одной земле, а не то что принимать его у себя.

«Мне что, и он тоже сегодня приснился?! Ещё вчера он всего лишь действовал мне на нервы… а сегодня я хочу, чтобы его вообще никогда не было!»

Валькирия скептически подняла брови:

— Куда он денется? Будет торчать в Замке, пока не добьётся своего.

— Пока не добьётся своего? — переспросила Принцесса.

Собиралась было добавить, что Пертинад ничего не добьётся — папа откажет ему, если он вздумает просить её руки, — но осеклась и прикусила язык. «А почему, собственно, я уверена, что папа ему откажет?» Сердце обожгло таким отчаяньем, словно за герцога Эрику уже просватали.

— Хорошие тебе дали цветы? — спросила она, резко меняя тему.

— Очень хорошие, совсем свежие! — Вальда приподняла корзинку, поворошила крепенькие аккуратные соцветия.

— Половину поставь в вазу, остальные приготовь на вечер, — распорядилась Принцесса, избегая сочувственного взгляда горничной.

— Разумеется, — кивнула та и сделала движение, чтобы уйти.

— Погоди-ка! — Эрика вспомнила, что собиралась кое о чём спросить. — Кто-нибудь приходил ко мне, пока я спала?

— Пока вы спали? Утром? Да вот же, герцог Пертинад, а кроме него больше…

— Не утром, Вальда. Ночью.

На широком лице Валькирии опять появилось несвойственное ей недоумённое выражение. Фраза, которую она произнесла, была феноменально длинной:

— Кто же ночью-то к вам придёт, ваше высочество? Розы от вашего батюшки принесли, когда уже светало. В вашу спальню я их сама поставила — чтобы вас ненароком не разбудили. А кто ещё-то?.. Почему вы спрашиваете? Что с вами? Вы сегодня на себя не похожи, честное слово.

«Ещё бы я сама знала, что со мной…» — в который раз за утро тоскливо подумала Эрика, но промолчала, отделавшись неопределённым взмахом руки. Демонстрировать кулон Вальде не стала — нутром чуяла, что та, действительно, ничего о нём не знает. Если горничная и заметила перламутровую фигурку Серафима в приоткрытом вороте принцессиного халата, вслух она об этом не сказала. Как только девушка снова осталась одна в кабинете, она сняла таинственное украшение и спрятала в ящик письменного стола, рассчитывая, что хоть это её немного успокоит.

Но успокоиться в тот день ей было не суждено.

Всякое движение и действие вызывало у неё целый веер неожиданных мыслей и ассоциаций.

За обедом, который Вальда накрыла для неё в гостиной, Эрике мерещилось, что она тысячу лет не видела мяса — питалась исключительно рыбой, креветками и устрицами. Откуда-то из глубин памяти всплыло неузнаваемое слово «Кирфа».

Вскоре после обеда явился с двумя помощницами Диграсиус, желающий лично проконтролировать процесс надевания платья. Имперский акцент в речи портного, ещё вчера забавлявший и слегка раздражавший Эрику, сегодня бередил ей душу.

Одевание и обувание превратились в муку мученическую: узкий лиф как никогда сильно мешал шевелиться и дышать, колени путались в многослойной юбке, ступни в бальных туфлях на каблуках сводило судорогой, словно тысячу лет Принцесса носила одни лишь балахоны и сандалии.

Пока придворный парикмахер колдовал над её причёской, ей мерещилось, что она спит, а когда проснётся, вместо копны тугих длинных локонов на затылке увидит в зеркале свисающие вдоль лица короткие волнистые пряди.

Хуже всего ей пришлось, когда она в последний раз взглянула на своё отражение, прежде чем отправиться в бальный зал. Эрике вдруг почудилось, что платье на ней не голубое, а белое — свадебное, с бесконечным шлейфом, и что её лицо и волосы прикрыты плотной вышитой фатой. Как всякой юной девушке, ещё вчера ей было бы очень приятно вообразить себя в свадебном платье, но сейчас оно казалось ей воплощением худшего из её кошмаров.

Во всём этом был отчётливый привкус безумия. «Я сошла с ума? — задавалась вопросом Принцесса. — Спятила за одну ночь?» Придётся завтра позвать доктора Коркеца и всё ему рассказать, решила она. А сегодня следует притвориться перед самой собой, что всё в порядке — и исполнить главную роль на предстоящем празднике.

— Пора, Вальда. Приготовь мне накидку.

— Меховую? Шли бы вы тёплыми галереями, ваше высочество…

— …Не то цветы помнутся? Ну и пусть. Умираю, как хочется подышать свежим воздухом. До конца бала ты свободна.

Не чуя под собой ног, Эрика выскользнула из башни, вдохнула так глубоко, как ей позволило платье, и закашлялась от холода. Окинула взглядом замок Эск в роскошном праздничном убранстве. Присмотрелась к цепочке круглых фонариков, разложенных по краю крепостной стены, почему-то ожидая увидеть вокруг них магическую ауру — и удивилась, что ауры нет, а потом удивилась своему удивлению. Перевела глаза вдаль, на Белларию в россыпи вечерних огней и на заснеженный лес, бледно-голубой в лунном свете. И только теперь вспомнила, о чём хотела попросить Короля, обещавшего выполнить любое желание дочери в день её совершеннолетия. Идея уехать из замка Эск и пожить какое-то время за его пределами, к которой Принцесса с удовольствием примерялась не один месяц, со вчерашнего дня успела померкнуть — словно уже осуществилась, но совсем не так, как мечталось. «Папа откажет мне, — с безжалостной ясностью поняла Эрика. — Он даже не станет меня слушать!»

Она постояла у стены, пока не начали зябнуть ноги, решительно развернулась и устремилась в зал. С каждым шагом спина её становилась всё прямее, а подбородок поднимался всё выше. Принцессе предстояло встретиться с теми, кто назывался её семьей, и нельзя было ударить перед ними в грязь лицом. Она чувствовала себя так, словно рассталась с ними униженной и растоптанной и провела вдали от них тысячу лет — хотя отлично помнила, что с предыдущей встречи миновали только сутки и это была абсолютно ничем не примечательная встреча. Сбросив меховую накидку придворным при входе в зал, Эрика прошествовала к своему месту, не видя и не слыша никого из сотен склонившихся перед ней гостей. Она не сводила глаз с компании за королевским столом и с ужасом сознавала, что со вчерашнего дня каким-то неведомым образом узнала об этих людях гораздо больше, чем ей бы самой хотелось.

* * *

Феликс, которого, как Эрику, с утра одолевали странности, вероятно, тоже решил бы, что повредился в уме, если бы не разговор о Наследстве Ирсоль. Разговор этот Многоликий предугадал до мельчайших подробностей, заранее зная, какими будут реплики и его, и Пинкуса. Оборотень неплохо умел предсказывать ближайшее будущее, основываясь исключительно на здравом смысле и знании психологии. Да и подтолкнуть собеседника в нужную сторону для него труда не составляло. Так что если бы Пинкус завёл речь о чём-то обыденном, остальное Феликс принял бы на свой счёт: сам-де невольно подстроил, чтобы всё прошло, как ему мерещилось.

Но Инструмент Справедливости к обыденному никоим образом не относился.

Ни о судье Лассе, ни о профессоре Эренгерде, из переписки которых будто бы стало понятно, что могучий древний артефакт хранится в замке Эск, Многоликому до сих пор слышать не доводилось. А потому у него не было никаких сомнений, что он «подсмотрел» происходящее заранее — по всей вероятности, сегодняшний сон был вещим. Хорошо бы вспомнить его целиком, думал Многоликий, вдруг единственным коротким предвидением в этом сне дело не ограничилось? Должно же быть какое-то объяснение у того факта, что мысль о Наследстве, прежде волнующая и бесконечно заманчивая, теперь вгоняла Феликса в настоящую панику.

Пинкусу он своих эмоций не показал. Добросовестно отыграл весь «сценарий», который ему предписывало сновидение, заявив в финале, что идею проникнуть в замок Эск, конечно, обдумает, но пока она ему совсем не нравится, а «Лавку диковин» покинуть, в любом случае, пора. Торопливо собрался, перво-наперво убрав во внутренний карман зимней куртки бирюзовую фигурку, сердечно простился с хозяином и вышел из дома.

Далеко, впрочем, Многоликий не ушёл. Не таясь и глазея на окна, прошагал по улице, чтобы соседи его хорошо рассмотрели и, появись здесь жандармы, подтвердили, что у Пинкуса гостей больше нет. Затем, затерявшись в переулках, в тупичке без окон и дверей превратился в кота — довольно крупного, полосатого с белой манишкой. Мороз сегодня стоял нешуточный, кошачий мех, даже такой толстый и пушистый, слабо от него защищал — но разгуливать по городу Феликс пока не собирался. Ему нужно было забраться в укромное место, где никто не догадается его искать, и обдумать случившееся. Чердак одного из ближайших домов показался ему вполне подходящим для этой цели.

Голова у него по-прежнему чуть-чуть кружилась, возможность легко и свободно двигаться по-прежнему приводила его в неуёмный восторг, который лишь самую малость притупился за утро. Упиваясь своими гибкостью и ловкостью, Феликс бесшумной дымчато-серой тенью залез под крышу и через отверстие, ему одному известное, протиснулся на чердак. Здесь, конечно, было не так тепло, как в протопленной комнате, но всё же достаточно, чтобы не мёрзли лапы и холод сквозь шерстинки не добирался до кожи. Многоликий нашёл себе место на пыльном дощатом полу рядом с печной трубой, улёгся там, обернувшись хвостом — а хвост у него был знатный! — прикрыл глаза и принялся думать.

Итак, с этого дня за его поимку назначена награда. По местным меркам, более чем щедрая. В Индрии он всего три месяца; по большому счёту, задерживаться здесь ему незачем. Не случись с ним утром ничего необычного и непостижимого, он удрал бы из лавки Пинкуса сразу же после завтрака и сейчас выбирал, в какую из сопредельных стран ему податься. Но необычное и непостижимое случилось, причём трижды.

Во-первых, он видел сон, похоже, перевернувший ему душу — и пусть подробностей сна он не помнит вовсе, зато чувствует себя так, словно засыпал в одной жизни, а проснулся в другой.

Во-вторых, получил загадочный подарок, и вряд ли это было ошибкой или шуткой какого-нибудь залётного мага — Феликс не сомневался, что подарок предназначался именно ему и нёс определённый смысл.

И в-третьих, узнал одну из версий местонахождения Наследства Ирсоль, которую, вроде бы, ничто не мешает проверить — но даже думать о такой проверке почему-то страшно до икоты.

Если бы не Наследство, Многоликий, наверное, всё равно бы сбежал и загадку кулона разгадывал в безопасном месте. Если бы не страх, очевидно, берущий своё начало из сна — наплевав на побег, ринулся бы в замок Эск. И, похоже, в обоих случаях совершил бы ошибку. На самом деле, ему нужно остаться в Белларии, попытаться разобраться в происходящем и только потом принимать решение.

Для начала хорошо бы навестить Иду — может, подарок всё-таки на её совести? Может, она устроила так, чтобы Феликс заметил его только утром — боялась, что иначе он откажется? Откуда ему знать, вдруг она Одарённая и умеет творить простенькое волшебство?

Сказать по правде, оборотень совершенно не стремился встречаться с кем-либо из индрийских знакомых: никому из них он не доверял по-настоящему, каждый был способен осложнить ему жизнь, введённый в соблазн десятью тысячами крон, и рыженькая помощница кондитера — вовсе не исключение из правила. Но она ненавидит газеты и никогда их не покупает. И вчера он сказал ей, что в следующий раз появится дня через три, а значит, сегодня она его не ждёт. Так что засады у неё дома наверняка не будет.

«Да пусть даже и будет засада! Я что, злыдни болотные, никогда не уходил от полиции?» Решено, вечером он отправится к Иде и выяснит, не она ли вручила ему кулон.

Имелась и другая причина, толкавшая Феликса на свидание, хотя признаться в ней самому себе ему было сложно. У него с утра не шла из головы принцесса Эрика! Стоило на секунду отвлечься от размышлений, и воображение Многоликого захватывал образ королевской наследницы, которая с какой-то стати стала ему казаться самой прекрасной и самой доброй девушкой на свете. Раздражённый неуместными фантазиями, он исподволь надеялся, что реальная женщина, женщина из плоти и крови поможет ему от них избавиться.

* * *

Путешествие на северную окраину столицы, где жила Ида, Феликс предпринял в сумерках. Часть пути проделал котом, пробираясь по чердакам и подвалам — так было и спокойнее, и теплее. Часть — на извозчике: проверял, будет ли обращать на себя внимание в высоко поднятом воротнике и надвинутой на самые брови шапке. Выяснилось, что не будет: ни возница, ни прохожие, шедшие навстречу саням, героя сегодняшних газет в нахохленном пассажире не узнавали. Вот и славно; по крайней мере, по улицам, пока мороз, можно перемещаться без опаски.

Ида, полжизни проводившая в кондитерской, терпеть не могла сладкого, поэтому каждая встреча с ней заставляла Феликса ломать голову над гостинцем. Раньше он находил это забавным и милым. Но сегодня испытывал лишь глухую досаду на то, что нельзя принести с собой бутылку красного вина или ломоть сырокопчёного мяса с пряностями, поскольку с мясом он к Иде приходил вчера, с вином — неделю назад, а повторяться было не в его привычках. В конце концов, Многоликий купил в маленькой молочной лавке головку дорогого сыра и попросил хозяйку упаковать его приобретение в красивую бумагу. Получилось отлично, но от раздражения это его не вылечило.

Забираясь на последний этаж высокого и довольно мрачного дома, в котором Ида арендовала квартирку, Феликс был готов к тому, что придёт к закрытой двери или его подружка окажется не одна — обещаний верности они с ней друг другу не давали. Однако ему повезло: она была дома, одна и явно ему обрадовалась! Даже в ладоши захлопала:

— Матс! Как здорово, что ты пришёл! Я не знала, куда девать вечер.

«Матс? Но почему — Матс, если я Феликс?» Через секунду он вспомнил, что сам так назвался, когда знакомился с Идой, и теперь не мог понять, каким образом ухитрился об этом забыть.

Мало того, он ухитрился забыть и саму Иду!

То есть, конечно, он её узнал — за сутки в ней ничего не изменилось. Она всё так же не доставала ему до плеча, у неё была всё такая невыразительная фигура, какие часто бывают у рыжих, и всё такое же очаровательное треугольное личико с раскосыми зелёными глазами, сплошь усыпанное веснушками, несмотря на середину зимы. Яркие волосы всё так же вились короткими крупными кудряшками. И пахло от неё, как раньше — ванилью, корицей и яблоками. Она сама была, как яблочко — крепенькая, аккуратная и аппетитная.

Но Феликс почему-то никак не мог взять в толк, что он в ней нашёл — словно сегодня надеялся увидеть вместо неё кого-то другого.

Никакой засады в её квартире, разумеется, не было.

Он наклонил голову, давая Иде себя поцеловать, но от поцелуя в губы уклонился — подставил щёку.

— Какой ты холодный! — засмеялась девушка. — Проходи, будем греться.

От мысли, что придётся остаться с нею наедине, ему стало не по себе.

— Пошли лучше погуляем, малышка.

— Гулять? Запросто! — глаза у Иды заблестели. — А куда? На каток, как вчера?

— Что там делать два дня подряд? — протянул Феликс; соваться на каток ему было противопоказано. — Предлагаю посмотреть фейерверк. Сегодня в Замке празднуют…

— Знаю-знаю! День рождения принцессы Эрики! Ты хорошо придумал. Конечно, давай посмотрим.

Забрав у него сырную голову, подружка упорхнула переодеваться. Вот этим, должно быть, она его и привлекла — живым и подвижным характером, лёгкостью на подъём, способностью делать что угодно когда угодно, лишь бы было интересно и весело. Его ухаживания она приняла охотно, но без лишнего пыла, и он надеялся, что так же спокойно сумеет с ней расстаться.

Четверть часа спустя они уже сидели в экипаже, который вёз их к смотровой площадке напротив Замка. Ида щебетала без умолку, пересказывая дневные события, а Феликс рассматривал её из-за края воротника и пытался воскресить в себе желание, которое ещё вчера к ней испытывал. Но у него ничего не получалось.

На площадке, где по случаю праздника зажгли все фонари, уже собралась толпа. Ловко лавируя и придерживая девушку за плечо, Многоликий сумел пробраться с нею к самому ограждению. Переливающаяся нарядным огнями королевская резиденция была отсюда видна как на ладони. Когда часы на башне пробили одиннадцать раз, из ярко освещённого помещения — вероятно, бального зала, — предвещая начало фейерверка, высыпали наружу люди. Минуту спустя загрохотало, в чёрном небе над Замком расцвели фантастические цветы — красные, зелёные, жёлтые.

— Хорошо быть принцессой! — крикнула в ухо Феликсу его спутница. — Такой прекрасный праздник — ради тебя одной!

Многоликому дела не было до фейерверка — он впился глазами в замок Эск, надеясь различить тонкую высокую даму в серой накидке среди тех, кто, запрокинув головы, стояли сейчас на площади перед бальным залом. Вопросом, с чего вдруг он решил, что накидка у принцессы Эрики серая, Феликс при этом не задавался.

— Матс, поедем ужинать? — спросила Ида, когда фейерверк закончился.

— Не хочу, малышка, — вздохнул Многоликий. — Надоели мне что-то харчевни.

— Тогда я сама тебя накормлю. У меня есть куриная грудка в лимонном соусе. И заварные пирожные.

Озираясь в поисках свободного экипажа, он ничего не ответил.

На обратном пути Ида примолкла, зато крепко ухватила Феликса за локоть маленькой ладошкой в голубой варежке и прильнула головой к его плечу.

— Устала?

Взглянула на него и улыбнулась:

— Немножко.

Запрокинутое лицо девушки недвусмысленно намекало: ей хочется, чтобы её поцеловали. Феликс вздохнул, накрыл ртом аккуратные алые губы, смял их… и почти сразу отстранился.

Ему показалось, что он целует резиновую грушу.

Ехать сейчас — да и когда-либо ещё! — в гости к Иде явно не стоило.

Нужно только выяснить то, ради чего он сегодня здесь появился. Получить информацию так, как планировал — незаметно и непринуждённо, — к сожалению, не выйдет, но тут уж ничего не поделаешь.

— Я сегодня нашёл у себя… в кармане одну вещь, которой у меня раньше не было, — начал он, набравшись духу. — Это ты мне её подарила?

— Подарила? Я?.. — румяная мордашка стала растерянной. — Ты ждал от меня подарка, Матс?.. Но я…

— Нет-нет, — заспешил он загладить неловкость. — Я не ждал. Я просто не понял, откуда она взялась. Вчера вечером я ни с кем, кроме тебя, не встречался.

— Извини, пожалуйста. Это не я. А что за вещь?

— Кулон. Фигурка Серафима на кожаном шнурке.

— Покажи! — вспыхнула любопытством Ида.

— У меня её с собой нет, — солгал Феликс; ему не хотелось, чтобы к украшению прикасались чужие руки. И попытался изобразить беспечность. — Ерунда, малышка. Раз не ты, значит, старик, у которого я жил. Бедняга привязался ко мне, как к сыну.

— Жил? — переспросила она. — А теперь ты где живёшь?

— А теперь, — серьёзно ответил он, — я уезжаю. Нынче ночью, Ида. Я, собственно, приехал попрощаться.

— Вот как… — она опустила глаза, голос дрогнул. — Ты уезжаешь. А знаешь, я, наверное, догадалась… Ты очень странный сегодня. Совсем не такой, как раньше.

— Прости меня, малышка. Я говорил, что никогда не задерживаюсь надолго на одном месте.

— Я помню, Матс, — Ида снова улыбнулась, но её улыбка стала грустной. — Доброго тебе пути.

«Я не ошибся в ней, никаких сцен не будет», — с облегчением подумал Феликс. Он даже немного пожалел о расставании, хотя и понимал, что оно неизбежно.

Проводил помощницу кондитера до квартиры, где скрепя сердце ещё раз поцеловал в губы — в сравнении с поцелуем в экипаже, для него абсолютно ничего не изменилось. А потом пошёл устраиваться на ночлег. Куда разумней, вероятно, было бы снова обернуться котом и облюбовать на ночь очередной чердак. Но интуиция подсказывала Многоликому, что для занятия, которое ему предстоит, непригодно никакое обличье, кроме человечьего.

* * *

Вариантов у Феликса было всего два: Лагоши или схрон в пригороде Белларии. Приятней, конечно, переночевать в Лагошах, но туда сначала нужно добраться. В кого ни превратись, для пеших прогулок холодновато и темновато, без транспорта никак. И даже если удастся найти лихача, готового ехать среди ночи в мёртвую деревеньку, уж он-то странного пассажира и рассмотрит, и запомнит. Значит, как ни крути, выбрать придётся второе.

Убежище, в которое направился Многоликий, представляло собой комнату на третьем этаже большого заброшенного дома на отшибе. Когда-то здесь размещалась больница для бедных под попечительством Её величества королевы Каталины. Потом королева погибла, а в больнице случился пожар, последствия которого столичным властям устранять было недосуг — вместо этого они устранили саму больницу. Но до сноса обгоревшего здания руки у них так и не дошли. Так оно и стояло, чёрное и полуразрушенное, зияло выбитыми окнами, притягивая к себе всё местное отребье. Кто населял первые два этажа и что за тёмные дела там обтяпывал, Феликс предпочитал не думать. Ему нужна была только палата на третьем этаже, чудом уцелевшая при пожаре. Лестница почти полностью развалилась, чем исключалось появление наверху случайного человека. А местные обитатели признавали одно-единственное правило хорошего тона — не лезть в чужую жизнь. Всё вместе сделало эту комнату идеальным схроном, только очень уж неуютным.

Самое необходимое там имелось: еда, вода, одежда и деньги. Были даже примус, посуда и маленькая железная печка с выведенной в окно трубой. Феликс, пробиравшийся наверх мышиными тропами, часть вещей принёс, рассовав по карманам, часть — поднял с земли на верёвках. Так что голодная и холодная смерть в ближайшее время ему не грозила, а задерживаться в Белларии дольше, чем на несколько дней, он, в любом случае, не планировал.

До места он добрался к двум часам ночи. Превратившись в мышь и стараясь не дышать смрадом первых двух этажей, Многоликий забрался на третий, через щель под дверью проскользнул внутрь комнаты — дверь эта была им предусмотрительно заколочена изнутри — и удостоверился, что его убежище пребывает точно в таком состоянии, в каком он его оставил. Вернул себе человеческий облик, зажёг свечу и принялся растапливать печку. Через несколько минут в ней загудело пламя, воздух в комнатушке быстро прогрелся, и стало возможным снять верхнюю одежду. Феликс наполнил водой маленький чайник, поставил его на примус, достал из мешка с провизией пару консервных банок и галеты. Сглотнул слюну, представив куриную грудку в лимонном соусе и заварные пирожные, обещанные Идой — но образ самой Иды в его памяти уже почти рассеялся. «Удивительно, — думал он, — как такое может быть? Серафимы свидетели, она была не худшей женщиной в моей жизни. Мы прекрасно проводили время вместе. А теперь я даже не помню, какой у неё голос!..»

Как будто во всём мире не осталось никого, кроме дочки Скагера Первого, которую Феликс ни разу даже не видел живьём!

Он не сомневался, что у его внезапного помешательства на принцессе Эрике есть причина, и не какая-нибудь, а связанная с Наследством Ирсоль. Нынче ночью он спрятался здесь именно для того, чтобы эту причину установить.

Многоликий поел и выпил две кружки обжигающе-горячего чаю. Он не спешил, скорее, наоборот, оттягивал момент, когда покончит с едой и будет вынужден приступить к делу. Вынул из кармана кулон и надел его на шею. Откуда-то ему явилось знание, что этот кулон — ключ к воспоминаниям о прошлой ночи; главное, найти в себе мужество им воспользоваться. Свернул куртку и устроил её наподобие подушки в изголовье своего ложа — железной продавленной койки, сохранившейся тут с больничных времён, которую Феликс, обживая нору, прикрыл колючим шерстяным одеялом. После чего лёг на спину и закрыл глаза.

«А может, не надо? — пискнул тоненький голосок, в котором он узнал инстинкт самосохранения. — Сдались они тебе, всякие тайны! Ты жив, здоров и на воле, катись на все четыре стороны, только за Наследством не лезь! Принцесса Эрика — просто морок, который пройдёт через несколько дней. Ты забудешь её прочнее, чем забыл Иду. Выброси кулон, и…»

«Ну нет, злыдни болотные! — запальчиво возразил оборотень. — Чтобы я вот так взял и отказался от разгадки? Да я же потом до конца дней буду жалеть, что прошёл мимо пещеры с несметными богатствами и даже в неё не заглянул!»

«А вдруг твои богатства охраняет чудовище! — упорствовал инстинкт. — Ты уверен, что готов с ним сразиться?»

«Не преувеличивай. А лучше вообще заткнись! — любопытство оказалось сильнее. — Я хочу знать, что там. Пока я хозяин своей жизни, никаких «слепых пятен» в ней не будет!»

Задержав дыхание, Феликс сжал бирюзовую пластинку двумя пальцами.

— Как ты думаешь, он нам правду сказал? Про наше будущее. То, которое случится, если мы сейчас уплывём.

— Не знаю, родная.

Синие глаза заплаканы. Лицо потемнело от солнца и повзрослело, и контуры его словно очерчены тушью. Жаркий шёпот:

— А если нет? Если неправду? Если я, например, рожу тебе ребёночка? Тогда ведь точно будет по-другому. Всё не так плохо, Феликс! Мы… постараемся. Обязательно у нас будет ребёнок, ты мне веришь? А гувернантка — не худшая в мире профессия. По крайней мере, честная. И я всегда мечтала увидеть Новые Земли, ты же знаешь…

Всё болит. Снова всё болит!

— Я не смогу исцелить ни твоё тело, Феликс, ни её душу.

А это кто такой?! Белые крылья, голубая хламида. Скорбное лицо, слишком правильное, чтобы быть человеческим. Серафим.

— Мы ещё о вас не забыли.

— Мы о вас не забыли. Но ведь вас нет. Вы исчезли.

— Да. Мы ушли. Все ушли, один за другим. Остался только я. Но и я ухожу тоже.

«Ты хорошо подумал? — пробился сквозь видение зловредный инстинкт. — Ещё не поздно остановиться…»

— Я хорошо подумал, — решительно сказал Многоликий вслух. — Я не могу себе позволить не знать.

Медленно и постепенно он начал распутывать то, что поначалу мнилось ему сном. Кошмарные картины возникали у него перед глазами вперемешку с пленительными, и все они были одинаково неправдоподобны. В тех, где участвовала Эрика, было столько любви, что ему хотелось удержать их и рассмотреть поближе. Но за любовью всякий раз тянулись отвратительные щупальца отчаянья, и Феликс шарахался от них, чтобы они им не завладели. Были в его «пещере» и такие места, куда он вовсе не хотел заглядывать. Но как ни осторожничал, как ни старался ходить по краю, а всё же к тому времени, когда сумел восстановить последовательность событий, боли и страха нахлебался сполна — хорошо хоть, только воображаемых.

Воображаемых ли?..

Чем больше Многоликий вспоминал, тем крепче становилось подозрение, что вспоминает он отнюдь не сон, а кусок настоящей жизни, который теперь будет прожит им заново. В детстве ему доводилось слышать, что Серафимы умели отсылать людей в прошлое, однако даже тогда он считал эти рассказы досужим враньём. Взрослому человеку принять их за истину было почти невозможно. Но тогда придётся поверить, что кто-то неведомый и всесильный за одну ночь населил его голову ложными воспоминаниями — прямо скажем, ненамного более удачная версия!

«Какая страшная сказка! — первое, о чём он подумал, когда, наконец, выпустил кулон из сведённых судорогой пальцев и вывалился в реальность. — Как хорошо, что я больше ей не принадлежу!»

Печка давно потухла, в комнату сквозь рассохшееся окно вползала стужа, но Феликсу было жарко — он даже вспотел от напряжения. Приняв сидячую позу, он набросил на плечи куртку и вытер её рукавом мокрый лоб.

«Как бы то ни было, судьбу я переломил, — была вторая мысль. — Сижу здесь свободный, как ветер, в тепле и комфорте. А мог бы бросаться на стены в клетке у Потрошителя».

А третья, четвёртая, пятая и все последующие мысли были — об Эрике.

О том, что она любила его так, как никто не любил и больше любить не будет.

О том, на что согласилась ради него и через что прошла.

О том, что в этот час она, усталая после бала и наверняка счастливая, спит в своей девичьей постели, вместо того, чтобы бегать по подземельям, а послезавтра… то есть уже завтра к ней посватается прекрасный принц.

И о том, что чёртово змеиное гнездо вокруг неё никуда не делось!

Многоликий аж вздрогнул, когда добрался до этого пункта, сердце у него зашлось.

Проклятье! Они же все там, в Замке!

Подонок Скагер, считающий дочь товаром, который нужно сбыть подороже.

Бездушные мачеха и братец, затеявшие обвинить Принцессу в отцеубийстве и сгноить в Башне Безумцев.

Межгорский титулованный развратник, вожделеющий новую сласть.

Состоявшийся садист и убийца Мангана — этот, конечно, сейчас её пальцем не тронет, но кто его знает, что натворит, когда осознает, что его планы на клавикорд Ирсоль накрылись медным тазом.

И один приличный человек в паноптикуме — принц Аксель.

К счастью, сын Джердона тоже там. Разумеется, она выйдет за него замуж, если ей не мешать — два августейших папаши расшибутся в лепёшку, чтобы бракосочетание состоялось ещё до Дня Равноденствия.

Но Феликс уже понимал, что до принцессиной свадьбы никуда из Индрии не уедет. Он будет здесь, пока не убедится, что всё в порядке. Возможно, даже проберётся для этого в Замок, хотя, конечно, не таким способом, как в прошлый раз — в мышеловку он больше не попадётся!

В те минуты он был вполне чистосердечен, полагая, что им движет одна лишь тревога об Эрике, а вовсе не желание увидеть её и узнать, помнит она его или нет.